,,

,,



  В правом кармане брюк лежали 9 копеек - два трехкопеечника, две копейки и копейка, и при каждом шаге они бренчали, как шпоры. Прохожие косились на карман.

   Кажется, у меня начинают плавиться мозги. Действительно, асфальт же плавится при жаркой температуре! Почему не могут желтые мозги? Впрочем, они в костяном ящике и прикрыты волосами и фуражкой с белым верхом. Лежат внутри красивые полушария с извилинами и молчат.

   А копейки - брень-брень.

   У самого кафе бывшего Филиппова я прочитал надпись на белой полоске бумаги: "Щи суточные, севрюжка паровая, обед из 2-х блюд - 1 рубль".

   Вынул девять копеек и выбросил их в канаву. К девяти копейкам подошел человек в истасканной морской фуражке, в разных штанинах и только в одном сапоге, отдал деньгам честь и прокричал:

   - Спасибо от адмирала морских сил. Ура!

   Затем он подобрал медяки и запел громким и тонким голосом:

   

   Ата-цвели уж давно-о!

   Хэ-ри-зан-темы в саду-у!

   

   Прохожие шли мимо струей, молча сопя, как будто так и нужно, чтобы в 4 часа дня, на жаре, на Тверской, адмирал в одном сапоге пел.

   Тут за мной пошли многие и говорили со мной:

   - Гуманный иностранец, пожалуте и мне 9 копеек. Он шарлатан, никогда даже на морской службе не служил.

   - Профессор, окажите любезность...

   А мальчишка, похожий на Черномора, но только с отрезанной бородой, прыгал передо мной на аршин над панелью и торопливо рассказывал хриплым голосом:

   

   У Калуцкой заставы

   жил разбойник и вор - Комаров!

   

   Я закрыл глаза, чтобы его не видеть, и стал говорить:

   - Предположим, так. Начало: жара, и я иду, и вот мальчишка. Прыгает. Беспризорный. И вдруг выходит из-за угла заведующий детдомом. Светлая личность. Описать его. Ну, предположим, такой: молодой, голубые глаза. Бритый? Ну, скажем, бритый. Или с маленькой бородкой. Баритон. И говорит: "Мальчик, мальчик". А что дальше? "Мальчик, мальчик, ах, мальчик, мальчик..." "И в фартуке", - вдруг сказали тяжелые мозги под фуражкой. "Кто в фартуке?" - спросил я у мозгов удивленно. "Да этот, твой детдом".

   "Дураки", - ответил я мозгам.

   "Ты сам дурак. Бесталанный, - ответили мне мозги, - посмотрим, что ты будешь жрать сегодня, если ты сей же час не сочинишь рассказ. Графоман!"

   "Не в фартуке, а в халате..."

   "Почему он в халате? Ответь, кретин", - спросили мозги.

   "Ну, предположим, что он только что работал, например, делал перевязку ноги больной девочке и вышел купить папирос "Трест"". Тут же можно описать моссельпромщицу. И вот он говорит:

   - Мальчик, мальчик... - А сказавши это (я потом присочиню, что он сказал), берет мальчика за руку и ведет в детдом. И вот Петька (мальчика Петькой назовем, такие замерзающие на жаре мальчики всегда Петьки бывают) уже в детдоме, уже не рассказывает про Комарова, а читает букварь. Щеки у него толстые, и назвать рассказ "Петька спасен". В журналах любят такие заглавия.

   "П-аршивенький рассказ, - весело бухнуло под фуражкой, - и тем более, что мы где-то уже это читали!"

   - Молчать, я погибаю! - приказал я мозгам и открыл глаза. Передо мной не было адмирала и Черномора, и не было моих часов в кармане брюк.

   Я пересек улицу и подошел к милиционеру, высоко поднявшему жезл.

   - У меня часы украли сейчас, - сказал я.

   - Кто? - спросил он.

   - Не знаю, - ответил я.

   - Ну, тогда пропали, - сказал милиционер.

   От таких его слов мне захотелось сельтерской воды.

   - Сколько стоит один стакан сельтерской? - спросил я в будочке у женщины.

   - 10 копеек, - ответила она.

   Спросил я ее нарочно, чтобы знать, жалеть ли мне выброшенные 9 копеек. И развеселился и немного оживился при мысли, что жалеть не следует.

   "Предположим - милиционер. И вот подходит к нему гражданин..."

   "Нуте-с?" - осведомились мозги... "Н-да, и говорит: часы у меня свистнули. А милиционер выхватывает револьвер и кричит: "Стой!! Ты украл, подлец" Свистит. Все бегут. Ловят вора-рецидивиста. Кто-то падает. Стрельба".

   "Все?" - спросили желтые толстяки, распухшие от жары в голове.

   "Все".

   "Замечательно, прямо-таки гениально, - рассмеялась голова и стала стучать, как часы, - но только этот рассказ не примут, потому что в нем нет идеологии. Все это, т. е. кричать, выхватывать револьвер, свистеть и бежать, мог и старорежимный городовой. Нес-па [Не так ли? (от фр. N'est ce pas?)], товарищ Бенвенутто Челлини?"

   Дело в том, что мой псевдоним - Бенвенутто Челлини. Я придумал его пять дней тому назад в такую же жару. И он страшно понравился почему-то всем кассирам в редакции. Все они пометили: "Бенвенутто Челлини" в книгах авансов рядом с моей фамилией. 5 червонцев, например, за Б. Челлини.

   "Или так: извозчик No 2579. И седок забыл портфель с важными бумагами из Сахаротреста. И честный извозчик доставил портфель в Сахаротрест, и сахарная промышленность поднялась, а сознательного извозчика наградили".

   "Мы этого извозчика помним, - сказали, остервенясь, воспаленные мозги, - еще по приложениям к Марксовской "Ниве". Раз пять мы его там встречали, набранного то петитом, то корпусом, только седок служил тогда не в Сахаротресте, а в Министерстве внутренних дел. Умолкни! Вот и редакция. Посмотрим, что ты будешь говорить. Где рассказик?.."

   По шаткой лестнице я вошел с развязным видом и громко напевая:

   

   И за Сеню я!

   За кирпичики

   Полюбила кирпичный завод

   

   В редакции, зеленея от жары, в тесней комнате сидел заведующий редакцией, сам редактор, секретарь и еще двое праздношатающихся. В деревянном окне, как в зоологическом саду, торчал птичий нос кассира.

   - Кирпичики кирпичиками, - сказал заведующий, - а вот где обещанный рассказ?

   - Представьте, какой гротеск, - сказал я, улыбаясь весело, - у меня сейчас часы украли на улице.

   Все промолчали.

   - Вы обещали сегодня дать денег, - сказал я и вдруг в зеркале увидал, что я похож на пса под трамваем.

   - Нету денег, - сухо ответил заведующий, по лицам я увидал, что деньги есть.

   - У меня есть план рассказа. Вот чудак вы, - заговорил я тенором, - я в понедельник его принесу к половине второго.

   - Какой план рассказа?

   - Хм... В одном доме жил священник...

   Все заинтересовались. Праздношатающиеся подняли головы.

   - Ну?

   - И умер.

   - Юмористический? - спросил редактор, сдвигая брови.

   - Юмористический, - ответил я, утопая.

   - У нас уже есть юмористика. На три номера. Сидоров написал, - сказал редактор. - Дайте что-нибудь авантюрное.

   - Есть, - ответил я быстро, - есть, есть, как же!

   - Расскажите план, - сказал, смягчаясь, заведующий.

   - Кхе... Один нэпман поехал в Крым...

   - Дальше-с!

   Я нажал на больные мозги так, что из них закапал сок, и вымолвил:

   - Ну и у него украли бандиты чемодан.

   - На сколько строк это?

   - Строк на триста. А впрочем, можно и... меньше. Или больше.

   - Напишите расписку на 20 рублей, Бенвенутто, - сказал заведующий, - но только принесите рассказ, я вас серьезно прошу.

   Я сел писать расписку с наслаждением. Но мозги никакого участия ни в чем не принимали. Теперь они были маленькие, съежившиеся, покрытые вместо извилин черными запекшимися щелями. Умерли.

   Кассир было запротестовал. Я слышал его резкий скворешный голос:

   - Не дам я вашему Чинизелли ничего. Он и так перебрал уже 60 целковых.

   - Дайте, дайте, - приказал заведующий.

   И кассир с ненавистью выдал мне один хрустящий и блестящий червонец, а другой темный, с трещиной посередине.

   Через 10 минут я сидел под пальмами в тени Филиппова, укрывшись от взоров света. Передо мной поставили толстую кружку пива. "Сделаем опыт, - говорил я кружке, - если они не оживут после пива, - значит конец. Они померли - мои мозги, вследствие писания рассказов, и больше не проснутся. Если так, я проем 20 рублей и умру. Посмотрим, как они с меня, покойничка, получат обратно аванс"...

   Эта мысль меня насмешила, я сделал глоток. Потом другой. При третьем глотке живая сила вдруг закопошилась в висках, жилы набухли, и съежившиеся желтки расправились в костяном ящике.

   "Живы?" - спросил я.

   "Живы", - ответили они шепотом.

   "Ну, теперь сочиняйте рассказ!"

   В это время подошел ко мне хромой с перочинными ножиками. Я купил один за полтора рубля. Потом пришел глухонемой и продал мне две открытки в желтом конверте с надписью:

   "Граждане, помогите глухонемому".

   На одной открытке стояла елка в ватном снегу, а на другой был заяц с аэропланными ушами, посыпанный бисером. Я любовался зайцем, в жилах моих бежала пенистая пивная кровь. В окнах сияла жара, плавился асфальт. Глухонемой стоял у подъезда кафе и раздраженно говорил хромому:

   - Катись отсюда колбасой со своими ножиками. Какое ты имеешь право в моем Филиппове торговать? Уходи в "Эльдорадо"!

   "Предположим так, начал я, пламенея. - ...Улица гремела, со свистом соловьиным прошла мотоциклетка. Желтый переплетенный гроб с зеркальными стеклами (автобус)!"...

   "Здорово пошло дело, - заметили выздоровевшие мозги, - спрашивай еще пиво, чини карандаш, сыпь дальше... Вдохновенье, вдохновенье".

   Через несколько мгновений вдохновение хлынуло с эстрады под военный марш Шуберта-Таузига, под хлопанье тарелок, под звон серебра.

   Я писал рассказ в "Иллюстрацию", мозги пели под военный марш:

   

   Что, сеньор мой,

   Вдохновенье мне дано?

   Как ваше мненье?!

   

   Жара! Жара!


1926

Report Page