***

***

revazrezo

Я не знал к чему это, и что за этим может последовать, но в моей жизни стали появляться Фишеры. Все началось с того, что моим соседом стал Фишер-младший, Фишер-художник, Фишер-дружок, — Фишерок. Моим другом он никогда не был, дружком — да: мы пересекались с ним несколько раз в жизни. Когда у меня был роман с Каней, ее подружка, Витка, ухаживала за Фишером, вроде как набивалась ему в девушки. Тогда мы и познакомились, познакомились и запомнили друг друга. Потом неожиданно выяснилось, что он является старинным знакомым Кортика, и мы пересеклись еще и в этой связи. Что-то приближало ко мне этого человека, когда же он неожиданно переехал в дом на пересечении Большого и Малого Златоустинских переулков, в мастерскую буквально в пятидесяти метрах от моей, да еще и располагавшуюся так, что теперь мы могли видеть друг друга в окна, — я сразу понял: это всерьез.

Поначалу я оборонялся: пытался просить, чтобы он звонил, прежде чем прийти, но потом сдался, — он все равно упрямо колотил в дверь без предварительного уведомления о своем визите. Как-то я не открыл, но это не подействовало: через несколько часов он снова появился без звонка. Все это время он зазывал меня к себе в гости, но я под тем или иным предлогом отмазывался от приглашений, а когда понял, что ежедневного появления Фишера (то, что я мог ему не открывать, — вряд ли имело значение, ведь он приходил вновь и вновь) мне все равно не избежать, решил сходить.

Про эту мастерскую по соседству со мной я впервые услышал лет пять назад все от той же Витки. Она рассказывала, что здесь живут какие-то ее и Фишера знакомые; она называла ее Хаткой Бобра. И вот, лет пять спустя, в этой мастерской поселился сам Фишер, поселился и активно возжелал общения со мной. К этому я был не готов. Я знал, что когда мы начинаем тесно общаться с новым человеком, мы неосознанно перенимаем у него обороты мысли и речи, отдельные жесты, интонации фраз. Или мы, в пример нашему новому знакомому, начинаем, перекрестив пальцы, хрустеть ими, или, задумываясь, на новый лад морщиним лицо. Проходит время, и мы, словно жидкости или цвета, смешиваемся с этим нашим новым знакомым и не замечаем, как он, в результате, меняет нас.

Предполагая такие последствия появления любого нового человека в своей жизни, я поначалу и сопротивлялся тесному общению с Фишером, но когда понял, что его не избежать, решил смириться. Этот ход мгновенно обернулся практическим следствием: теперь, когда я стал заходить к Фишерку, а он, вроде как, мог зайти ко мне и без звонка, теперь он, как правило, стал звонить, прежде чем зайти; или мы махали друг другу из окон, и он жестами объяснял, что собирается зайти, а я мог ответить ему, что занят, — и, кстати, иногда так и отвечал, и он оставлял меня в покое. Но все равно, я чувствовал, что Фишер уже поселился во мне, я пытался наблюдать за собой, не проявляются ли во мне какие-нибудь его жесты, слова, взгляды, манеры; — вроде бы ничего не замечал, но все-таки оставался начеку и следил за собой.

Зато Фишерок перенял у меня манеру курить «Приму». Правда, он выбрал не «Явскую», а «Рееместовскую», вроде как потому, что «Рееместа» — немецкая компания, а Фишер был гражданином Германии. Как-то раз, в компании, когда зашла речь о том, кто какие сигареты курит, и кто, как и когда собирается бросить курить, он рассказал о своих ощущениях от курения «Примы» ровно теми же словами (впрочем, дело не в словах, а в ощущениях: например в том, что касаться губами и языком овальной сигареты без фильтра намного приятнее, чем обычной: круглой и с синтетическим фильтром), которыми примерно за месяц до этого «Приму» расхваливал ему я. Забыл ли Фишер о моем описании, или намеренно его повторил, потому что оно ему понравилось, или потому, что он сам прочувствовал тоже самое, — не знаю, но он говорил об этом с таким задором в глазах, — наверное, не с меньшим, чем за месяц до этого взрывался фейерверками в моих глазах, — что ему верилось.