***

Сухие стебли альстромерии лежали на ковре среди лепестков и листочков, упавшие от небрежного взмаха руки. Цветочный аромат смешался с запахом мыла и свежего белья. В этих покоях почти всегда было так тихо, что казалось, будто здесь живёт не человек, а призрак. Лишь изредка лилась музыка. Фортепиано, чьи клавиши становились отражением души женщины, которая на нём играла, звучало по ранним утрам. Под аккомпанемент птичьей трели и суеты прислуги, ждущей пробуждения господ, ноты лились по её этажу — будь то вальс или колыбельная. Никто не хотел испытывать судьбу и беспокоить императрицу в такие дни. Никто, кроме юного принца, который изо дня в день продолжал стучаться в покои матери, будто это могло что-то изменить.

Сегодня дверь в покои была открыта, и принц распахнул её без раздумий. Поток ветра от двери смахнул с пола лепестки гербария, отчего они взмыли в воздух и плавно опустились обратно.

— Матушка, — голос мальчика звучал нарочито спокойно и официально, — доброе утро.

Женщина, которую он называл матерью, продолжала играть, но вдруг в мелодии зазвучала фальшь, и она ударила пальцами по клавишам. Раздался звук — неприятный и грязный, словно насекомое, проникшее под кожу.

— Я дурно себя чувствую, — её голос звучал сипло оттого, что она молчала уже несколько дней. Сухие и обветренные губы едва шевелились. — Говорила же: не приходи ко мне. Ты можешь заразиться.

Принц сжал в руках книгу с кожаной обложкой сильнее, стараясь не выдать своё разочарование.

— Дворецкий сказал мне, что ты здорова, — Аурум опустил глаза в пол. — Давай сходим в сад, матушка. Зацвели георгины.

— Аурум, — голос, которым императрица произнесла имя своего сына, звучал совершенно иначе, чем обычно. В нём было столько яда и презрения, что даже детская наивность не смогла защитить юный разум от этого понимания. — Пожалуйста, дай мне отдохнуть.

За всё это время Флёр де Кройшен, императрица Элиззии и мать будущего императора, не удостоила своего наследника даже взглядом. Её светлые глаза впивались в нотную книгу так, словно, отведи она их, мир рухнет. Под ними залегли глубокие тени, скулы были слишком резки для её мягкого лица, а под ночной сорочкой, спрятавшись за шёлком, виднелась худоба. Кожа Флёр была бледной. Настолько, что она действительно походила на призрака. От этого принца накрывала тоска. Он смотрел за тем, как его мать чахнет, словно цветок в её гербарии, и не мог ничего сделать, не мог никак помочь. Чем чаще он приходил, тем холоднее становилась Флёр. Аурум никогда не знал, когда эта «хворь» может захватить разум его матери. В один день она с ним ласкова и мила, в другой — холодна и раздражена.

Прямо как отец.

Аурум кивнул, не намереваясь спорить с матерью, и вышел за дверь. Музыка заиграла в ту же секунду, как она захлопнулась. Принц сел на ступеньки, открыл книгу, оттягивая закладку, и принялся читать. Его светлые глаза бегали по строчкам, впитывая сложные конструкции, описывающие принципы работы магии. В них не было огня интереса. Только одержимость. Желание скорее освоить всё то, что написано в книге. На краю сознания слышался вальс, который играла императрица; он успокаивал. Так наследник мог представить, что мама играет для него, как раньше.

— Не сиди на полу, как крестьянин, — холодный голос вырвал Аурума из книжного мира, словно ушат ледяной воды. — Флёр снова тебя выгнала?

— Мать плохо себя чувствует. — Аурум закрыл книгу и попытался её спрятать, но было слишком поздно. Император заметил обложку.

— Снова читаешь свои книжки про магию. Я же говорил тебе: брось эту затею. Императорам магия ни к чему. — Мужчина наклонился и поднял книгу. — Тем более такая.

Слово «такая» он произнёс с особым отвращением. Древнеэллизийские руны выстраивались в знакомое и устрашающее слово — «некромантия». Август де Кройшен смотрел на эту книгу своими жёлтыми глазами так, как смотрят на что-то мерзкое. Он знал, для чего юный принц пытается освоить этот путь. И знал, что у него ничего не получится. Он протянул книгу обратно.

— Ты тратишь время на бесполезные вещи. Раз уж тебе его хватает, чтобы читать нечто подобное, то хватит и на ещё одного учителя. Вставай, тебе нужно собраться на приём. Камердинер и валеты ищут тебя по всему дворцу.

Музыка перестала играть. Императрица, кажется, услышала голос мужа. В пустом коридоре звук запирающегося замка слышался особо громко. Август перевёл взгляд на дверь, в его глазах заплескалось привычное раздражение. Он посмотрел на сына, затем произнёс:

— И перестань ходить к ней. Эта женщина никогда не будет хорошей матерью для моего наследника и ненавидит тебя так же, как ненавидит меня.

— Отец...

— Не дай ей обмануть себя, у неё это в природе, — Август смахнул соринку с плеча сына и поправил воротник на камзоле юноши. — Ты поймёшь меня, когда вырастешь.

После этих слов император развернулся и пошёл дальше по коридору. Его тёмные волосы, собранные в низкий хвост, отливали синевой в полумраке утреннего замка. Аурум смотрел ему вслед и не знал, что думать. И об отце, и о матери. К своему сожалению, сейчас он совсем ничего не мог с этим поделать, потому ему лишь оставалось стиснуть зубы и ждать. Ждать момента, когда его слова и действия обретут достаточный вес.

Аурум позволил себе тяжёлый вздох. Прежде чем уйти, он вновь обернулся в сторону комнаты матери. За дверью не было слышно ничего: она перестала играть. Скорее всего, снова села у окна, всматриваясь за горизонт. Больше пытаться с ней заговорить не имело смысла. Принц отряхнул штаны и пошёл в глубь коридора. Пора готовиться к приёму. Семейство Дюпрель вот-вот прибудет в Чертог, и, как принцу стало известно, отец хочет, чтобы он приглядел себе знатную деву среди многочисленных дочерей герцога. Это не вызывало у него интереса, но ослушаться он не мог. Придётся присутствовать.