. . .

Больше всего Зандик всегда ценил тишину и порядок: на рабочем столе вечно все разложенно по своим полкам, лабораторные реактивы подписаны аккуратным почерком и выставлены ровно словно под линейку, а от сегментов он всегда требовал максимального покоя. Конечно, ни один день не обходится без громкого «Блять!» от Восемнадцатого, когда реакция не прошла, как ему надо, или ворчания Восьмого, когда очередной цветок не приживался в, пусть и подкормленной, но твердой почве Снежной. Ну и как можно забывать про Сорок пятого, что возвращается после собрания предвестников с раздраженным «Да вы только послушайте..!»? Кажется, что все это Прайм воспринимал уже как нормальное течение жизни, лёгкий белый шум, что возникает и тут же затихает, но он совсем на него не отвлекался, просто желая пройти мимо к своему кабинету и заняться там изучением бумаг или просто почитать книгу. И подобное течение дней для него было вполне обычным, привычным и максимально предпочтительным, хотя присутствовало в его жизни одно яркое «Но».

— Дядя Панталоне! — крик Восьмого, а после быстрый бег по коридору вырывает из собственных мыслей. Кажется, в сердце что-то больно колет, но мужчина списывает это на лёгкое недомогание, что уже какую неделю мучает его. Сегодня сильнее обычного.

— Делец приехал, — идя следом, сообщает Двадцать пятый, словно никто до этого не понял. Громко даже через закрытую дверь.

— Феофан? Разве он не должен был посетить нас только на следующей неделе? — шаги Шестьдесят пятого кажутся слишком тяжёлыми, когда он выходит из своей лаборатории, следуя за молодняком к входной двери.

— Как щенки.. — тихо произносит Прайм себе под нос. В горле резко сушит, его одолевает лёгкий кашель, но за столько дней он уже привык. Стоило бы дополнительно обследоваться у Двадцать пятого, да времени все нет.

И с тихим вздохом Зандик смотри вниз. Перед ним на столе лежит блокнот, в котором он обычно пишет беглые заметки, незначительные вычисления или будущие планы, что не хочет забыть. Но раз за разом в моменты его рефлексии чистая страница заполняется изображением того самого Панталоне, Дельца и Феофана, которого сегменты встречают словно члена семьи. С возрастом штрихи стали более резкими, появились лишние линии из-за дрожи в руках, но нежная, почти лисья, улыбка нарисована всегда неизменно аккуратно. Ей всегда выделялось особенное внимание как на листке дорогой бумаги, так и в его сердце.

Мужчина сжимает в руке карандаш, грозясь сломать его, если приложит ещё хоть немного усилий, а после закрывает блокнот и прячет его во внутренний карман халата. Поправив лежащие принадлежности, он кладет в угол стола папку с документами, которые вообще-то сел проверять, и лишь после, взяв свою трость, встаёт, чтобы тоже поприветствовать гостя.

В груди что-то опасно давит, не даёт вдохнуть полной грудью, пока он идёт по коридору к кучке, что обелепила Девятого предвестника со всех сторон. Но Зандик лишь мысленно отмахивается: потом они все равно выпьют чай, обсуждая дела насущные. Быть может, вспомнят прошлое. Это вызывает лёгкую усмешку, но она быстро сползает с губ. Не привык он так очевидно показывать свои эмоции.

Останавливаясь немного поодаль, Прайм смотрит внимательно, изучая каждого из сегментов. Мысль, что все они — его отражение, все ещё немного не укладывается в голове, зато прекрасно объясняет поведение каждого из них. Двадцать пятый тут же интересуется общим состоянием Панталоне, предлагая пройти осмотр внепланово из-за неестественной бледности чужого лица, Восьмой цепляется за мокрую от снега шубу, рассказывая, что вывел новый сорт Кровотцвета, дабы посадить несколько экземпляров в зимнем саду Дельца. Шестьдесят пятый лишь справляется о последних новостях в мире торговли, предпочитая послушать о рабочих делах самого Феофанв, Восемнадцатый уже держит большую стопку бумаг с расчетами, чертежами и расписанным бюджетом, готовый провести презентацию прямо у входной двери, а Сорок пятый, прекрасно зная, что предвестник замёрз после дороги, приказывает подручным агентам приготовить на них всех чай.

Каждый из них, пусть и по-разному, но очевидно любил Панталоне. Как родителя, как близкого друга, как члена семьи, как человека, который всегда выслушает и одобрит даже самые безумные идеи, и просто как того, что привносит в душу спокойствие. Зандик любил его тоже. Сильно, до безумия, до ошибок в формулах, до зарисовок в блокноте, до боли в груди каждый раз, как они встречались взглядами. Но не он один.

Среди всех сегментов всегда выделялся Тридцать пятый. Он всегда держится ближе остальных, заправляет за ухо выбившуюся черную прядь волос, сжимает чужую ладонь крепче нужного и подносит к своим губам, целуя нарочито ласково и нежно. Рука под шубой собсвеннически лежит на талии Феофана, пробегается пальцами вверх, слегка щекоча, за что сегмент получает лёгкий толчок в бок, но с губ его срывается лишь смешок. Никто уже давно не обращает на это внимание, прекрасно зная, что связывают их не только рабочие взаимоотношения, а нечто более тесное и скорее возвышенное. Никто. Кроме Зандика.

Прайм видит, как улыбка Панталоне становится шире, как он довольно жмурится от галантных жестов, а, если присмотреться к Тридцать пятому, можно заметить, что кончики его ушей красные совсем не от холодного ветра Снежной. Оба очевидно влюблены в друг друга чем-то невероятно искренним, чего сам Зандик в тот период жизни никогда не испытывал. Поэтому и прикусывал щеку изнутри, хмурился сильнее обычного и очевидно завидовал своей более молодой копии.

Держал ли Прайм хоть кого-нибудь так ласково? Никогда. А улыбался ли столь искренне кому-то? Нет. Смог бы он так же радовать Панталоне сам? Этого мужчина никогда не узнает, ведь предпочитает лишь поджимать губы, слыша родной, звонкий смех и ничего более не предпринимая. Один только звук — музыка для ушей. Пусть так и остаётся до конца его дней.

Прайм понимает, что адресован этот смех совсем не ему, но уголки его губ все равно приподнимаются в подобии усмешки — этого он уже сдержать не в силах. Сам мужчина не смог бы никогда остаться рядом с Феофаном надолго, а горевать о себе тем более не позволил бы, так что их с Тридцать пятым союз — лучшее, что могло случиться. И с этой мыслью Зандик делает ещё пару шагов навстречу, слыша обрывки разговора.

— Дядя Панталоне, ты уже вернулся из Лиюэ? Мы не ждали тебя раньше следующей недели, — тараторит Восьмой, лезет под руку как котенок, желающий, чтобы его потрепали по волосам. И Панталоне поддается этому очарованию, зарывается всей пятерней в непослушные голубые пряди, пока сегмент прикрывает глаза и смеётся.

— Я не мог пропустить праздник. Но где же именинник?

Сегменты расступаются в неловком молчании, открывая вид на своего создателя: никто из них и не вспомнил, что у Зандика сегодня день рождения, сильно занятые своими заботами. Даже педантичный Двадцать пятый, что всегда отмечал все в календаре, потупил виновато взгляд. Все забыли. А Панталоне помнил.

— С днём рождения, Зандик.

Этот момент становится началом конца. Эта яркая улыбка, эти глаза, что смотрят в самую душу, что в лёгких не остаётся ни капли кислорода. Прайм замирает на месте, выдерживая минуту молчания, а они все так и не сводят друг с друга глаз. В горле словно что-то застревает. Он лишь кивает, стараясь выглядеть как обычно, а после отворачивается в сторону, прикрывая кулаком сухой кашель.

— И как в этой прекрасной голове удерживается столько информации? — Тридцать пятый без особого стыда переключает на себя внимание, тянет ладонь Дельца вновь ближе к себе, подтверждая каждый свой комплимент поцелуем костяшек.

Снова. Словно между ними какое-то противостояние, словно Тридцать пятый чувствует угрозу от своего же создателя, не желая принимать, что он часть его души, и именно Зандик должен стоять первый в очереди на это счастье, что они все ласково зовут «Феофан». Прайм привык, всегда уступал из лучших побуждений для Панталоне, лишь бы только тот был счастлив.

— Ты ещё не видел, какой я подарок подготовил, — Делец прижимает палец свободной руки к губам и подмигивает. — Все покажу во время ужина.

Кашель Зандика усиливается, привлекая внимание остальных.Восьмой обеспокоенно переводит взгляд на создателя, Сорок пятый по привычке подаёт руку для поддержки, а Шестьдесят пятый хлопает по чужой спине. Это становится последним толчком, когда боль в груди усиливается, словно разрывая изнутри и достигая максимальной точки: того пика, когда в ушах начинает звенеть и кажется, что ты вот-вот потеряешь сознание.

Кровь на черной перчатке различить трудно, зато рука чувствует нечто теплое и вязкое, а на ладони что-то перекатывается, больше похожее на сгустки слизи. И, растирая их большим пальцемя, Зандик с ужасом обнаруживает маленький фиолетовый цветок. Измазанный в крови бутон распадается на лепестки, сердцевина на пестики и тычинки. Взгляд Восемнадцатого тут же меняется с раздражённого на обеспокоенный, Восьмой встаёт на носки, пытается заглянуть в чужую руку, силясь понять, что же там такого все увидели, а Сорок пятый подхватывает Прайма под локоть, не давая упасть.

Кашель становится громче, а ощущается все мучительнее — каждый цветок все больше предыдущего. Лепестки, грациозно кружась, опадают на пол, а капли крови пачкают только недавно замененную в лаборатории плитку. И в это кроваво-цветочное мессиво становится элегантный, кожаный сапог Панталоне. В глазах его беспокойство, страх на грани животного, когда он без какой-либо брезгливости сжимает его испачканную руку своей, просит не закрывать глаза, пока Двадцать пятый убежал за аптечкой. Но каждый из сегментов знает, что уже не помочь. А Панталоне все равно надеется.

И в этой суматохе, смотря, как обеспокоенно за него хватается Феофан, его Феофан, как кусает губы, лишь бы не дать слезам скатится по щекам, Зандик словно осознает пугающую истину. Он понимает, что его тоже любят, что цепляются за него не от простой привычки или банальной дружбы, а потому что в сердце теплится и его образ тоже. Что муки выбора Панталоне разрывают его на части, когда хочется принять попытки Тридцать пятого успокоить и в то же время оттолкнуть, чтобы не смел уводить, пока Прайм умирает. На двоих любви не хватит, сохранить жизнь обоим не получится, и любой, кто выбрал бы старого, хромого Зандика был бы очевидным глупцом. Панталоне не глупец.

Зандик делает шаг вперёд. Трость падает с громким стуком о плитку, а сам мужчина оказывается в объятиях Феофана. Шуба его мокрая и холодная после улицы, но дыхание, сбитое из-за сдерживаемых слез, горячее. Мужчина вновь сплевывает окровавленные лепестки куда-то в сторону — старается не испачкать чужую одежду — долго смотрит на них, силясь понять, почему же из всего многообразия флоры была именно сумерская роза из так ненавистного ему региона. И понимает. Глаза Панталоне один в один этот чертов цветок. Такие родные и такие далёкие для него. Любимые.

—Почему..? — слышится приглушеный шепот Девятого предвестника у уха. В голосе очевидное сожаление, вина. — Ты же даже не открыл подарок...

— Будь счастлив. Просто счастлив. Большего мне и не надо, Феня, — тяжело дыша, произносит Зандик, и прикрывает глаза. Устал, за все эти годы он слишком устал.

Он не находит в себе силы сделать нечто большее, чем эти объятия. Впервые Прайм не идёт на поводу своего эго, не старается себе ничего присвоить и посеять сомнения в чужой душе, а лишь наслаждается последними минутами. И, встречаясь взглядом со стоящим сзади них Тридцать пятым он словно молча принимает свою неизбежную судьбу и этот проигрыш: Панталоне любит сегмента сильнее. А после мужчина обмякает в родных руках, заставляя Дельца пошатнуться под тяжестью чужого веса, еле удерживая равновесие.

Другие сегменты подхватывают создателя, оседают с ним на пол, понимая, что конец пришел, молча прощаются, и лишь Восьмой аккуратно вытирает с подбородка Зандика кровь своим рукавом. А Панталоне, с трудом стоя на ногах, падает в крепкие руки Тридцать пятого, пряча заплаканные глаза в его плече. Тот больше со скучающим взглядом обводит всю эту картину, беспокоясь разве только за предвестника в своих руках, а после аккуратно поднимает чужое лицо за подбородок и ласково касается чужой щеки губами.

— Они и правда похожи. Один в один твои глаза, Феня, — пытается произнести он нежно, успокаивающе, но тело в его объятиях вздрагиет, словно испытает отторжение к этим словам. Панталоне прекрасно понимает, почему Тридцать пятятого чужая смерть не беспокоит так же сильно, но сложно принять этот факт в одну секунду.

— Никогда... Больше никогда не смейте меня так называть...