Гений

Василий покинул темноту прямоугольника – привычное понятие «дверь» он намеренно избегал – и неслышно двинулся в сторону каштановой аллеи. Туман – свидетель, белое солнце – немой соучастник.

Поворот налево.

Обувь чистая: коричневые туфли. Остановился на углу, осмотрелся – чертова мания! – и неслышно сдвинулся с места. Пиджак – обрати внимание – какой пиджак. Он поправил лацкан белого пиджака свободной рукой. Погладил волосы на затылке и снова дернул пиджак за «ухо».

Повернул направо.

Несколько минут бесповоротной ходьбы. Теперь по мосту. Велосипедист приветливо улыбнулся ему. Здесь через переулок и налево. Прислушайтесь – Василий вытянул шею – слышите? Под кожей ползли синие черви прямо к мозгу. Шум воды, разбивающейся об камни.

Василий удобно устроился на лавочке напротив фонтана. Он достал из внутреннего кармана телефон, чтобы посмотреть время, а затем сделал короткую запись в заметках: «Фонтан. Чудесное утро. Сжимаю слоновую кость в кармане, ощущая содрогающееся предчувствие в потной ладони. Оставил на столе ноутбук. В папке «После дам красоты» мои стихи, которые я начал писать еще в молочной юности и до сегодняшнего дня не прекращал. Вся моя жизнь шла по следам красоты».

Василий положил телефон на лавочку, вытянул руку перед собой, сжимая в руке «слоновую кость». Проведя по ней пальцем сбоку, он обнажил острие и превратил его в изящный стилет. Фонтан, белое лезвие и пожелтевшие каштаны – приближение красоты, замирающей при каждом неосторожном слове. Белый пиджак и изящные коричневые туфли – легкие движения – и сухое похрустывание коленей. Василий приблизился к фонтану, прижимая к груди кончик ножа. Еще движение – и красота на уровне графомании – или графомания на уровне красоты – смешается вместе с белыми жидкостями подземных вод. Василий замер в ожидании. Подтолкните его, кто-нибудь, Господи. Видите, он не может, плохо ему, тяжело, страшно, но как нестерпимо желанно.

— Не могу, — прошептал Василий.

— Как? Сделай шаг за порог этого смутного времени.

Василий безмолвно (а как еще?) шевелил губами. Но не плакал, что обычно случается и с мужчинами в такие моменты. Каждый может дать слабину, когда на него давят, но Василий держался.

— Ты видишь? — спросил Василий.

Немного впереди – на расстоянии трех рук – что-то пугало Василия. Мне не разглядеть. Опиши.

— Рано, говорит, рано. Но не показывает, когда. Лес и река, говорит. Дом, лес, река. И люби меня крепко, обнимай. О, какие уши и зубы, такие не видел. Нож. Убери нож, говорит. А если не уберу, то для меня, дурака, не придут под окно лес и река. Не выдержишь, если не уберешь. Такое ты не видел, и никто не видел. Не всматривайся, убирай нож и беги. Не оглядывайся и беги. Лес, дом и река. А ты записывай и следи, чтобы дом, лес и река. Слышишь? Он слышит. Слышишь? А теперь смотри, но этого не записывай. Лес, дом и река запиши, а дальше не записывай. Нож убери и беги к тому берегу, где можно услышать подводное пение, где возникает новая жизнь. Лес, дом и река — запиши. Нож убери и беги.

Василий несколько лет назад убежал прочь от фонтана, выбросив нож в густую траву. За это время он выпустил несколько поэтических сборников и обрел популярность.

— После чего Вы все-таки дадите красоты, Василий? — спрашивал интервьюер на главном канале страны.

— Думаю, — отвечал Василий, — я дам красоты, как и каждый поэт, когда туман над моим лопухом завоёт.

— Василий, Вы каждый раз говорите очень пространно, — интервьюер чесал нос, побаиваясь, что Василий может реагировать агрессивно, вдруг начнет говорить с аффектацией, рыдать, бросать предметы в разные стороны, так как Василий – поэт с тяжелой судьбой и неглубокой раной в области груди, там, где сердце, поэтому слова подбирал с осторожностью, тщательно обдумывая каждую реплику, — поэтому, Василий, не могли бы Вы быть чуть прозрачней.

— Как вода?

— Неплохо, — с широкой улыбкой, обнажающей зубы.

Василий ударил в зубы интервьюера, после чего прямой эфир прервали рекламой.

— Что он делает? — кричал интервьюер, захлебываясь кровью, хлещущей из десны.

Василий стенал и бегал от охраны по студии. Он уворачивался и крепко бил нападающих по ребрам. Ловите его.

— Ловите его! — кричал кто-то.

— Стой, психопат. Саня, он сейчас сбежит.

— Иди сюда, иди.

Василий ударил по уху мужчину в костюме.

— Только не бейте это дерьмо! — кричал кто-то.

— Я гений! Гений! — кричал Василий.

Это его и подвело. Такие слова тормозят тело, поэтому Василия тут же схватили и куда-то увели под руки. Кто-то даже протер потный лоб белым платочком и махнул на него рукой.

Василий поцеловал жену в обветренную щеку и проводил на перрон. Из окошка поезда она помахала ему рукой и заплакала. С какой искренней улыбкой он ее провожал, держа себя за горло, известно только внимательным прохожим. Все его тело вдруг стало таким трогательным и содрогающимся, что сделалось невозможным оторвать взгляд от этого чувствительного мужчины. Куда уехала-то?

— К матери, — уже выпрямившись и засунув руки в карманы аккуратных и чистых брюк, проговорил Василий.

Жил Василий в провинции, но в бревенчатом доме, который возвышался над другими деревянными карликами. Карьера русского писателя удалась. Можно пить хорошую водку и читать увесистые трех-, четырех-, пяти-, неужели семи!.. двадцатисемитомники малоизвестных писателей, от которых невольно унаследуешь лингвистическую мутацию.

Василий заканчивал работу над книгой в кабинете, напоминающем темную обитель Леонида Андреева. Большой письменный стол, на котором он любил писать, иногда спать, редко любить жену, но никогда – есть за ним. Он открыл ящик справа – рядом с маленьким револьвером лежал красивый серебряный портсигар – аккуратными пальцами взял папироску, извлек из кармана белого – о, если бы накрахмаленного! – пиджака зажигалку мутно-белого цвета и закурил, выдыхая облачка дыма, отдававшие ароматом сухой сливы. Смотрел в окно и курил.

— Окно обнимало квадратом часть сада и неба клочок, — проговорил он низким голосом и затянулся еще раз.

Уже на кухне он налил стакан водки, отрезал зеленое яблоко и наконец улыбнулся. Выпил и закусил. Губы дрогнули, и стало хорошо. Влажный огонёк в глазах. И музыка.

— К сожалению, без музыки, — проговорил Василий и сел на диван.

— Что так?

— Сломался проигрыватель. А сигареты хорошие, — затягиваясь, — мне подарили, — выдыхая, — друзья-китайцы. Пряный вкус копченой сливы, знаешь? Хорошо.

— Дом, лес и река, помнишь?

Василий нахмурился. Курил молча, сидя на диване в гостиной. Напротив в кресло сел человек в костюме из прозрачных тканей. Лицо неопределенное.

— Что ты хочешь? — спросил Василий. — Вот дом, за окном лес. Там, я видел, река бежит, зараза. Ты читал мои стихи? Нет, тогда пошел вон. Ты знаешь, что я гений и только поэтому тогда не вонзил себе нож в трогательное сердце. Ты понимаешь, что я шёл по следам красоты, а ты мне подножку поставил?

— Василий, буду краток. Вы – графоман.

Василий дал пощечину внезапному гостю. Но это ничего не изменило.

— Красоты в этом мало, — звучал красивый голос.

Василий потушил очередную сигарету в стеклянной пепельнице и пошёл на кухню. Там он еще налил себе водки.

Выпил.

Налил ещё.

Выпил и закусил.

Когда Василий вернулся в гостиную, там никого не было. Только сигарета еще дымилась в пепельнице.

В темном кабинете. Открыл ящик, взял револьвер. Дернул рукой и аккуратно достал патроны. Оставил один в барабане.

— Давай так, — спускаясь по лестнице со второго этажа, — мы теперь сыграем в игру пугающих людей, — Василий держал сигарету губами, — и посмотрим, кому эти лес и река достанутся?

Пространство ответило тишиной. Кто-нибудь поговорит с ним?

— Давай я сыграю?

Из шкафа вышло странное существо с несколькими лицами и руками, торчащими из спины. Василий знал, что ад ему обеспечен, но не думал, что это будет так страшно. Первые минуты остолбенения сменились содрогающимся кошмаром, пробегающим по всему животу. Испуг зашевелился в грудных волосах. Многоликое существо приближалось.

— А в какое же лицо ты стрелять будешь? — с улыбкой спросил Василий.

И почему-то этот простой вопрос так насмешил его, что он вцепился в собственные колени и стал громко смеяться. До слёз.

Широко открывал рот: ха! ха! ха!

И смех его такой заразительный, что существо, стоявшее перед ним, уродливыми руками принялось закрывать широкие рты, чтобы не разбрызгать слюни во время хохота. Тощее тело писателя и жирное туловище существа тряслись от громкого, пропитанного желудочным соком «ха! ха! ха!». Хихиканье, гоготанье и крик зазвучали отовсюду. Показались твари, которые являлись одновременно страшными и прекрасными, как перелом ключицы. Они выползали отовсюду и смеялись.

Так Василий провел ночь. Под утро он уснул на диване от истощения. Утром – головная боль и беспрестанные сигареты. Долгожданная рюмка водки и ветчина.

Хорошо, одним словом. А если двумя: очень хорошо! Дом кишит всякой потусторонней гадостью из неизвестных пространств, а в руке – малыш-револьвер с одним патроном. Марина, евреечка моя теплокровная, где же ты? Я нашел тебя, чтобы окончательно стать гением с еврейской бабой под рукой, а ты летишь на железном пегасе куда-то в ебучую Тверь. О, Марина, ты меня морила. Где же ты, отверстие мое влажное и мохнатое? Как безнадежно и пусто Василию, согласны со мной? Нет ни мачете для тварей, ни мечетей для молитв, ни арбалетов для вурдалаков, а только маленький малыш-револьвер – это и называется ад, согласны со мной?

Василий вернулся в кабинет, где продолжил работу над книгой, как будто ничего и не было. Он решил не покидать рабочее место до полуночи. Руки и губы тряслись.

— Робеспьер, вы демон?

— Я только помутнение души…

Василий любил писать диалоги и всегда оживлялся, когда наступала работа над репликами.

Василий докурил сигарету, почесал ногтями щетинистый подбородок и отошел прочь от стола. Он аккуратно снял брюки, нижнее белье и расстегнул низ белой рубашки. Сел в удобное кресло и, одной рукой поглаживая мягкий торс, принялся извлекать энергетические потоки посредством нехитрых движений. Слово доводило его до крайних состояний, поэтому иногда Василий, инфернально порыкивая, высвобождался. Закончив, он съедал все, чтобы не оставить ничего существам, населяющим его дом, и возвращался к работе.

Пришли гости. Встречай, Вася, встречай. Ночь повсюду, а гости ждут внизу. Заканчивай работу и спускайся скорой, гениальность.

Василий помассировал пальцами тяжелые веки, взял сигарету и, поправив рубашку, покинул воображаемые миры.

— Милости прошу к нашему шалашу, — весело сказала маленькая уродливая дрянь, прячась под лестницей.

Пространство кишело мертвецами и чудовищами. Были тут и пидоры, и животные с непредвиденными лицами, и почти люди с пугающими ртами, и заключенные влагалищем под стражу демоны, и страждущие покаяний твари. У последних были длинные мочки ушей, свисающие до живота. В центре комнаты сидел красивый мужчина, совсем не похожий на окружающих. Глаза у него красивые и внимательные. Он чего-то ждал.

Василий достал револьвер, и комната взорвалась восторгом.

— Он принес!

— Играйте скорее!

— Еще водки, любезная мразь!

— Передайте, пидоры, помидоры и бутерброд!

— Стреляй в голову!

— Крутите барабан!

— Зассал? — Василий спросил у красивого мужчины.

— Думаешь, мне слабо с тобой в эту байду сыграть? — ответила красивая гнида.

Василий протянул ему пистолет. Тот взял его, щелкнул затвором, проверил: в барабане один патрон. Встряхнул, крутанул барабан, поднес к виску – момент замирания – и тишина.

— Цк, — озвучил револьвер красивый мужчина.

— Цк, ЦКПСС, — произнес толстый демон с уродливым ртом.

И снова хохот сотряс эту пугающую толпу. И пистолет оказался в руках у Василия. Что-то нервное было в его движении, когда он поднес оружие ко лбу.

-И ты нажал на курок?

-Конечно.

-Дурак! А если бы выстрелил?

-Тогда, Мариночка, оказалось бы, что я никакой не гений, - сказал Василий, делая глоток холодного пива, которое он до этого перелил из бутылки в длинный бокал.

-А тот поэт, что с ним?

-Он гением не являлся, - произнес Василий и взглянул на кудрявую визави.

Марина, облокотившись на стол, скрестила руки на тонкой шее, покрытой белым пушком. Она наблюдала за движением больших губ Василия, напоминавших ей о поэте Губанове.

— Полагаю, у вас только гении дожили до дипломной?

— Эти проверки на гения не так страшны, как недельные запои после клятвы на Воробьевых горах. Многие ушли, так и не похмелившись. Понимаешь, — Василий закурил сигарету, — в рамках нашей истории все эти писатели, возможно, чего-то и добьются. Кто-то станет известен по всей стране, кто-то — по всему миру, но мне, Мариночка, нужно больше, чем титул председателя земного шара.

— Это как у Головина: писать нужно так, чтобы смущались боги, — увлекаясь беседой, вставила Марина.

Василий снисходительно улыбнулся.

Длинные ноги, пальцы, всё тело — она вся устремлялась вдаль. Мы не могли насытиться друг другом. Ежедневно её прелестный еврейский рот целовал меня. Она слушала, а я говорил. Она была создана для моей судьбы. Вот ситуация.

Летним вечером я вернулся из редакции раньше, чем обычно. В квартире я застал Марину с красивым молодым парнем, который испуганно спрыгнул с неё, когда увидел меня. Она, как наглая кошка, продолжала стоять на четвереньках, играя прелестным задом. Нельзя верить её притворно виноватому взгляду, ее подвижное тёплое тело говорило совсем о другом. Парень, прикрыв стояк, стушевался и нес какую-то чушь, которая меня совершенно не интересовала.

— Вернись в кровать, — прервал я его и закрыл за собой дверь.

Он посмотрел на Марину. Она, не отводя от него взгляд, глубоко дышала и ждала. Я же поставил стул рядом и повторил:

— Вернись в кровать и продолжи. — я говорил серьёзно.

— Это какой-то абсурд. Я могу уйти, — сказал этот худосочный.

— Нет, — я покачал головой. — Не можешь. Я застрелю тебя, если ты не будешь слушаться. У меня есть пистолет. Мариночка, у меня же есть пистолет?

— Маленький револьвер, — произнесла Марина и достала оружие из-под подушки.

— Видишь, я не блефую. Марина, убей его, если он попытается навредить мне или уйти.

Парень взглянул на Марину, которая пистолетом рисовала круги на постельном белье.

— А теперь вернись в постель, а ты, Марина, направь на него пистолет. Да, вот так. Ты, парень, закинь её ноги себе на плечи и двигай тазом. У тебя хорошее тело. Смотри, как револьвер упирается в пресс. Отличное тело, парень. Солнце и сталь!

Я подошёл к ним, забрал пистолет и стал наблюдать. Казалось, через всё моё тело проходит божественный ток. Я смотрел, как моя теплокровная жидовочка извивается под его тощим телом, и приходил в восторг. Я трогал его потные волосы, прижимал ладонь к липкой спине и ощущал живое движение плоти. Казалось, со мной вот-вот случится припадок гения, после которого всё, что бы я ни написал, будет отправлено в вечность. Их липкие подвижные тела превратились в красное, вечно дышащее пятно. Как только он, как-то по-женски постанывая, рухнул на неё в судорогах удовольствия, я тут же выгнал его за шею и вернулся к своей тёплой и влажной Марине. О, Марина. Моя влажная инопланетянка. Я целовал её прекрасные губы, прижимался к её липкому и пахнущему телу и содрогался.

Василий открыл глаза, внимательно посмотрел в лицо красивой дряни, которую окружали уродливые существа, и спокойно выдохнул. Напряжение с его лица ушло. Он взвёл курок и улыбнулся.

— В Америку, — сказал Василий.

И выстрел случился.

Летали бабочки в отражении зеркал и пелись непонятные песни. Василия на свете уже не было.

Квадрат окна, за которым суровая январская вьюга. Василий пьет чай и наблюдает, как мирные русские люди идут на работу.

— Люблю вот так наблюдать, — говорит Василий, обращаясь к тексту.

Прошу заметить, если бы была камера, Василий непременно обратился бы к нам, ломая четвертую стену, но мы не ограничены рамками объектива, поэтому продолжаем.

— Повтори.

— Говорю, — поправляя халат, — люблю вот так наблюдать за людьми, идущими на работу. Горжусь своим трудовым народом. У такого народа обязаны быть гении.

В это утро Василий пытался повеситься, но ему помешала гордыня. Через год он женился, а еще через год пропал. Жена вернулась, а его нет. Только револьвер на столике и странный рассказ, подобный осколку зеркала, отразившему пожар пугающей ночи.