,,
Литературная миниатюра
Шло, шло и дошло... Ждали этого. Фрол Ильич и Андреевна, родители, ждали беспокойно, боязливо, с тоской в сердце, с робкой, но неотвязной надеждой: авось, пронесет Господь эту тучу чудом каким-нибудь, - забракуют ли на телесном осмотре, или без них как-нибудь обойдутся, без новых, - миpy-то ведь забрали конца-краю нет... А Костик ждал с наружной беззаботностью, с играющей улыбкой щеголеватого молодечества, легонькой рисовки, зеленой удали и самоуверенности. Не без того: маленько и робел. Но тонул страх в смутном замирании любопытства, в мечтах о риске, об удаче, и славе, в волнующем ожидании, как, провожая, будут плакать и любить, и жалеть его, как у всех сожмется сердце и не одна девчонка, глядя, на него, смахнет слезу украдкой...
Ждали и готовились. Заблаговременно пошили теплые рубахи, полушубок, гимнастерку форменного цвета, сапоги. На казенное не очень полагались. Рассуждали резонно: для своего родного, единственного, нечего рассчитывать и жалеть копейку, а домашние, например, сапоги и попрочней будут, и по ноге придутся лучше. Сапоги сделали щегольские, буксовые {Букса - брезент.}. Но когда оказалось, что они пропускают воду, заказали другие - из платовского товару {Видимо, имеется в виду товар из станицы Платовской (упомянута в кн. 3 "Тихого Дона").}: не так щеголеваты, но понадежнее.
И когда Костик, собираясь щегольнуть перед девчатами, надевал фуражку казенного образца с солдатской кокардой, буксовые сапоги, гимнастерку и yзкие - кавалерийские - штаны защитного цвета, - такой бравый солдатик выходил из него, ловкий, стройный, крепкий, с пробивающимися белокурыми усиками, что любо глядеть было. И торопливо отходила куда-нибудь в уголок Андреевна, заливалась слезами и шептала:
- Господи! Кормилец мой Господи! ведь один-разъединый он у меня... и надо это пережить!..
Так и ждали. И заранее оплакивали слезами будущего воина.
Ждать ждали, а все как будто и не верилось, что придет момент горькой разлуки. Всё пугающее рисовалось где-то в тумане, далеко, заслонялось привычной повседневностью, обычными заботами дня. А если далеко, то, может быть, и минует, - таилась в душе неистребимая искорка надежды.
Чаще всего выступал расчет, что должны забраковать парня. Ильич уверял в этом Андреевну, и соседей, и посетителей лавочки с вывеской "Общество потребителей".
- Первым долгом - по ногам он не годится, - доказывал старик: - в пехоте первое дело - ноги, а у него ноги - ни к чему! потливы... до того потеют - прямо хочь выжми!..
Судорожно вздыхая, Андреевна вставляла:
- Чулок не наготовишься...
- Вечером разуется - пальцы аж белые!..
Говорил убедительно Ильич, но у самого твердой уверенности не было, что ноги выручат Костика. И на всякий случай он неутомимо расспрашивал, разузнавал, допытывался, нет ли каких зацепок понадежнее. Прослыхал, что в Михайловке оставили Кожевникова сына - будет работать товар на войска, - метнулся по начальству, не окажется ли какой работы по столярной части: был он неплохим столяром, и Костик тоже держал в руках пилу и рубанок, - по торговой части пошел лишь недавно, - могли бы орудовать не хуже других. И представлялось ему, что начальство спросит: пики делать можешь? ружейную болванку отесать можешь? - И то, и другое из рук не вырвется, мол, вполне можем соответствовать... Но начальство сказало, что ни пик, ни ружейных лож сейчас не требуется...
Сведущие люди посоветовали толкнуться по почтовой части, - почтальонов не берут. Справился. Так и есть: освобождают почтальонов от призыва. Засуетились с прошением, послали бумаги в округ. Но пока ходили бумаги, пришел приказ о призыве второго разряда. Позвали Костика в станичное правление и объявили: 9-го сентября быть на сборном пункте, в слободе Михайловке.
- Вот оно... шло, шло и дошло,- сказал Ильич упавшим голосом. И сразу успокоился: деться некуда, все стало ясно до безнадежности, отпали мысли о чуде.
Он был человек простой, чуждый лукавства, рассудительный. Понимал, что, раз другие несут бремя службы отечеству, раз подошла такая нужда великая, служить надо. Но истребить в себе отцовское чувство, чувство трепета за дитя родимое, которое хоть и пошвыривало играючи двухпудовиками, в его глазах все еще было малое и беззащитное, - он не мог, не был в силах. И отечество, всегда в его представлении немножко расплывчатое, туманное, далекое от осязательно дорогого, понятного и близкого, составлявшего его жизнь, отодвигалось на задний план.
С самого начала войны он волновался за судьбу русского оружия, воинствовал, участвовал во всех молебствиях, проводах, жертвовал на раненых, на теплую одежду, на солдатские и казачьи семьи, жертвовал не скупо, с готовностью, охотно, и испытывал при этом полное душевное удовлетворение. Когда газеты приносили вести о наших удачах, все нутро играло у него от гордого, радостного торжества. В лавку по вечерам сходилось много народу и редкий день обходился тут без шума и горячих споров. Одни неукротимо воинствовали, - например, отец Стефан, Липат Липатыч Староселкин, торговец красным товаром, мельник, старый дьячок Мартыныч, - у них никого еще из близких не было на войне. Примыкал к ним и Ильич. Другие - из тех, что проводили сыновей и братьев - хоть и старались не обнаруживать слабости духа, но вздыхали:
- Плохо... Самое главное: кричат ребятенки... и бабы голосят...
- Ну, что делать! - солидным, рассудительным тоном возражал Ильич: - такова участь почти всей Европы...
Довод этот ему самому казался несокрушимым и потому успокоительным.
Мужичок Агафон, ростом в аршин три четверти, весь заросший ежовой щетиной, серьезный до суровости, тоже поддерживал его:
- Раненого я надысь встрел... Без ноги, а смеется. Надо, говорит, сукина сына германа придавить хорошенько! двинуть, говорит... чтобы смять его...
Слабосильный был мужичок Агафон, куцый, смешной, потешались над ним и старые, и малые, - озорные ребятишки нередко валяли его среди улицы, - а и у него в сердце кипел воинственный задор. Ильич угощал его табаком и для забавы затевал с ним иногда веселый разговор о волнующих вопросах.
- А как думаешь, Агафон: если нас с тобой возьмут? Германец-то грозится ведь в Дону коней попоить!..
- А что ж такое, возьмут - пойдем! - уверенно и надменно отзывался Агафон, держа цыгарку на отлете против уха.
- Пужать германцев? - весело вставлял кто-нибудь из посетителей лавочки.
- Зайтить этак в лесок да шумнуть порезче, пострашней,- прибавлял другой.
И добродушно смеялись. А Агафон закипал, щетина подымалась на скулах и бровях.
- Чего потребуют, то и сделаем, - хмуро говорил он, зажимая зубами цыгарку: - а уж герману уважать я не согласен.
- А ну-ка в плен заберет? Налетит на ероплане - цап! и упер. У них с пленными обращение сурьезное: руки-ноги отрезают...
- Ну уж надо мной измываться не придется им, - сдвигая цыгарку в угол рта, говорил Агафон: - будет у меня шило аль ножик в руках, - Агафон, сжав кулак, выразительно потрясал им пред своим носом, - уж я на свою долю хочь одного да уложу!..
- Ты не гляди на меня, что я мал ростом, - воодушевляясь, с угрозой продолжал он: - я произведу в дело лучше большого. В окопах-то лежать все равно, что большому, что малому. А головой работать - вот что дорого - так я на это приметлив: что сообразить, что прикинуть - молодому до меня далеко, кишка тонка...
- Ну, а ежели чемодан {У аэропланов времен Первой мировой войны верхний, обшитый фанерой грот фюзеляжа крепился при помощи кожаных ремней с пряжками (так закрывались и капоты автомобилей). Из-за этого самолеты называли чемоданами.}? - Ильич подмигивал слушателям.
- А что ж такое чемодан? эка, штука какая!
- Двадцать пять пудов весу - только всего...- давясь от смеху, вставлял Липат Липатыч.
- Это, брат, ежели по животу захватит или какой предмет, на лице, - излечить трудно...
- Пущай по всей комплекции бьет - не подамся! - решительно встряхивал головой Агафон под рассыпчатый смех посетителей лавочки.
Так забавлялись, праздно спорили они, состязались и хвастались, пока раскаты грозы казались далекими, пока дребезгом не стали отзываться на них свои окна, пока не надвинулось близко свое страшное лишение и горе.
Подошло время - совсем приуныли в лавочке с надписью "Общество потребителей". Разговоры о войне не прекратились, стали даже напряженнее, шире, более нервны, но угас задор, увяло прежнее легкомысленное хвастовство. Чаще стали вздыхать, досадливо и горестно крякать. Недоумевали, докапывались до виновников, чувствовали беду близко и осязательно. Отец Стефан - на что был оплот - и тот возроптал.
- Кабы у нас поменьше бутылки-то лили да пробки обтачивали, - было бы и снарядов должное число. А то эти года - возьмешь газету - листа два сплошь читаешь: вина, водки, коньяк... вот мол такое-то хорошее, а это еще лучше, коньяк шутовский, коньяк дуроломовский... бабу нарисуют - выше колен голая... Да и довели до того: какая бы с роду пятки не показала из юбки, а теперь - лишь бы грех прикрыть...
Остыл и Агафон. Не только остыл, но и впал в отчаяние, малодушное, мрачное, едкое. Курил цыгарку, плевал и говорил, шевеля щетиной бровей:
- Нам все равно - под какой державой ни быть... Положение жизни такое. Пущай и немец поцарствует, нам хуже этой жизни не будет!
И уже не было охоты смеяться над ним. Лишь бабы ругали его от скуки, лениво и нехотя, - чаще других толстая, монументальная Пафнутьевна, у которой на войне было два сына да два зятя.
- Куцая ты холера! Паршак! Да мы - бабы - и то без драки не дадимся!..
- А чем? арбузными шкорками, что ль, отбиваться, будете? - сверкая глазами, кричал Агафон.
- Пущай шкорками, а под германскую державу не хочу и не желаю!..
- Да, действительно, - едко усмехался Агафон: - нынче заместо бонбы лишь арбузами шибаться, арбузы Господь послал прочные: колесом переедешь, не расколется, - вот какая шкора...
Пафнутьевна чувствовала ядовитый намек, заключенный в арбузной коре, но отразить его нечем было, приходилось умолкать.
Поколебался и Фрол Ильич во взглядах, особенно когда прошел слушок, что возьмут второй разряд. С той поры охотнее всего стал собирать слухи и говорить о мире.
- Не покель воевать, пора бы и остановить это кроволитие. Ничего хорошего нет в этой драке... Лишь народу перевод...
Говорил часто, резонные доводы подбирал в пользу мира. А Костик порой подтрунивал над ним: |
- Папаша, ты нынче, кажись, о мире не говорил? Как оно там? не слыхать ничего?
- Глупец! - грустно, с ласковой досадой, отвечал Ильич: - ничего ты еще не знаешь, хорохоришься... Дойдет точка - горькой слезой заплачешь...
К сыну он теперь чувствовал невыразимую жалостливую нежность. Недавно еще побранивал его за табак, за картишки, за девчат. Жаловался:
- Молодежь нынче пошла - беда! - молоко на губах не обсохнет, а он уж мамошку себе заводит...
Но теперь все в нем казалось ему милым, все хорошим, забывались и девчата, и табак, и карты; ни слова не говорил ему, хоть всю ночь прогуляет, утром давал поспать подольше, с обеда сменял его в лавке: пусть погуляет напоследок.
И вот пришел час, казавшийся далеким я невероятным, час разлуки.
* * *
Накануне проводов достали винца. Созвали друзей и товарищей, молодежь. Немного осталось ее в Глазунове почти все ушли туда, за ту страшную грань, где, не прекращаясь, лилась дни и ночи кровь. И многие уже никогда не вернутся оттуда, легли в чужой земле...
Пришли учителя - один, Василий Леонтьич, два раза раненый, был на льготе: другой - Миша Горохов - еще не призывался. Пришел портной Семен Данилыч, с гармонией, - ему тоже через неделю предстояло выходить. Петя Паненкин, краснорядец, Липат Липатыч с сыном Васяткой, который тоже ждал со дня на день призыва. Барышни пришли, - барышень много было. И стало людно, весело, как бывало на вечеринках.
Пили чай, пили вино. Семен Данилыч играл на гармоньи. Танцевали. Пели. Стук и топот слышны были на улице. Под окнами стояла толпа девчат и баб. Ребятишки взобрались на фундамент и прилипли носами к стеклу, заглядывая в горницу, где шли танцы. Толкались, оттирали друг друга, обменивались наблюдениями:
- Липат набрался - через губу не переплюнет...
- Укис, как мед...
Липат Липатыч, человек аккуратный и непьющий, теперь - по торжественному случаю - выпил и сразу охмелел и размяк. Сытый, приземистый, круглый, он плотно сидел на стуле и радостными глазками, черными и маленькими, глядел на кружившуюся молодежь. Порой рассыпался беспричинным коленчатым смехом, но тотчас, сконфузившись, подавлял его. Сидевший по другую сторону стола Григорий Лаврентьич, бреденщик {Тот, кто плетет рыбачьи бредни, или ходит по реке с бреднем. В словарях не обнаружено.}, торговец сетями и полотнами, сухой, с втянутыми щеками и длинной шеей, тоже подвыпил и мрачно доказывал Липату, что его, Липатов, бурый мерин киргизской породы имеет кopoвий постав и косое копыто. Липат Липатыч, обходительный и вежливый, не обижался на эту колкую критику и с ласковой грустью качал головой.
- Григорий Лавреныч!.. Гриша!..- мягко и любовно восклицал он: - зачем чего не надо говоришь? Бурчик? Это - не лошадь, а пуля, должен я вам заметить. Давай ты мне за него своего Лысаго и полторы бумажки придачи - не возьму!
- Лысаго? - угрожающим голосом кричал бреденщик: - Лысый - я под заспор на сколько хошь пойду, - Лысый в десяти сажнях любую лошадь обгонит!
- С нашим удовольствием! - радостно оглядываясь, восклицал Липат Липатыч: - Только я заранее говорю, Гриша: не заверяй! Я на своем в час с четвертью в Кумылгу смотался - да! семнадцать верст, пески. А он и поту не дал...
Бреденщик молча распахнул пиджак, вынул потертый кошелек и достал несколько кредиток.
- Двадцать пять! - сказал он решительно, хлопая по бумажкам.
- На пары'? Извольте!- кротко ответил Липат и тоже достал кошелек. Бережно вынул две десятирублевки и синенькую, бережно положил на стол и прикрыл пухлой ладонью. Потом опять заглянул в кошелек, глядел внимательно и долго, осторожно извлек смятый, вчетверо свернутый, бланк открытого письма и, прилагая его к синенькой бумажке, сказал:
- Пущай будет двадцать шесть!
Андреевна, вся поглощенная суетой, хлопотами и заботами об угощении, вся взволнованная хозяйским волнением, утопившая в нем на минутку свою жгучую, обессиливающую тоску последних часов, принесла поднос с десертом: пряниками, орехами и карамелью. Липат Липатыч взял со стола свои бумажки и бережно уложил обратно, в кошелек. Бреденщик поглядел на него воинственным взглядом и тоже спрятал свои кредитки.
- Мамаша! - сказал он, обращаясь к Андреевне, своей теще, и драматическим жестом приложил руку к груди у самой шеи: - закладаю четвертной за Лысаго!.. И знаю: выручит!
- Пелагея Андревна! - кротко улыбаясь, воскликнул Липат Липатыч: - хотя он и зятем вам доводится - Григорий Лавреныч, одначе должен я его оконфузить...
- Вы бы кушали, Липат Липатыч, - заботливо отозвалась Андреевна, не входя за недосугом в существо спора.
- Вполне удовлетворен своего желания {Так в журнальной публикации. Может показаться, что Липат Липатыч уже не вяжет лыка, однако филолог из Нальчика Л. У. Ворокова сообщила мне, что "уледотворить" - общепонятное в казачьей среде искажение "ученого" слова "удовлетворить".}, Пелагея Андревна, - поклонился обходительный Липат Липатыч, - угощением вашим мы очень довольны... Но Гришутку обязан я оконфузить...
Молодежь кружилась, как всегда, перебрасывалась остротами, шутками, взглядами, быстрыми и красноречивыми, и ни в чем не чувствовалось намека на близость печали, на горечь долгой разлуки, повитой тревогами и слезами. Гармоника в руках Семена Данилыча выделывала чудеса: рычала, ревела, и плакала, и рассыпалась каскадом искрометных, подмывающих звуков. Танцевали с увлечением. Почтальон Лихобабенко так стучал каблуками, что звенели стекла в горнице и вздрагивали рюмки на столе. Будущий рекрут Васятка выделывал искусную дробь. Ходил мягким, изящным аллюром опытного танцора Петя Паненкин. Учитель Горохов, задрав голову и обнимая за талию Шурочку Говорухину, пахнувшую ландышем и потом, то скользил лениво, с томно-небрежным видом разочарованного человека, то несся устрашающим галопом, наступая на радостно улыбавшегося Липата Липатыча. Шумно было. И весело...
С полночи вышли на улицу. Было свежо, месячно, пахло опавшим листом и арбузами. Долго бродили по станице. Улицы были грязноваты после недавних дождей, поблескивали кое-где лужицы под месяцем. Разделились на парочки. Шли протоптанными стежками возле плетней. Было весело жаться к девицам, толкать их в колючку, шататься и, обнявшись, громко кричать песни под гармонику.
У церковной ограды, на бугорке, где было сухо и гладко, Костик, закурив папироску, взял под руку Пашу Голубкову и сказал печально и трогательно:
- Вот, значит, и все... Последний нынешний денечек... Может, никогда уж больше не придется топтать эту дорожку...
Глаза Паши, обычно смешливой и беззаботной, наполнились слезами. Сморкаясь в надушенный одеколоном платочек, она прошептала задушевно и нежно:
- Милый мо-о-й! как вздумаю - аж сердце затрепещет...
И, как будто нечего было им сказать, - замолчали. Сзади них учитель Горохов мрачным тоном говорил толстенькой Шурочке:
- Человек создан по-дурацки, я бы создал его совершенно иначе.
- Ну, ж создайте, - поощрительно сказала Шурочка и рассмеялась.
- Опоздал, надо было первоначально... Я бы создал так: чтобы жить не меньше пятисот лет...
- Ой-ой! не дай Бог, проходу от старушонок не будет...
- Позвольте! Дальше: чтобы есть раз в неделю... не обременяя желудка! Слепой кишки чтобы совсем не было - на кой она черт? Одно беспокойство: как урчанье в животе - думаешь, уж не попало ли чего в слепую кишку, дрожишь за жизнь...
Все казалось Костику теперь необычайно милым, полным содержания и невыразимой прелести - и умствования Миши Горохова, и слезы Паши, и круглый месяц, светивший твердым осенним блеском, белое облако над вербами, четкие тени, перекинувшиеся через улицу, и ласково белевшие, уходя в золотистую мглу, стены хаток на лунной стороне, зеленое золотце, пробегавшее по церковным окнам, и старые, терявшие лист груши в церковном саду... Все вспоминалось, волновало сердце сладкою болью: ночные прогулки здесь вокруг ограды, когда в темноте так любопытно было приглядываться к гуляющим, слушать шелест платья, угадывать шаги, следить за хрустом камешков под ногами, ждать и томиться муками ревности. Или сидеть рядком у палисадника, в тени акаций, щелкать семечки, играть на гармонике "Варяга", или молчать, думать о чем-то, чего не передашь словами, слушать стариковские голоса сторожей у колодца на площади, перебивать Пашу или Дунечку, когда они считали часы, которые отбивал Афанасьич на колокольне...
И вот - все, конец. Завтра уже этого не будет. И никогда уже больше не повторится это в жизни, никогда... даже если уцелеет он и вернется домой. Другое уж будет. То, что было, - тому конец!..
- По воле судьбы слагается жизнь человека, Паша, - сказал он грустно.
Паша вздохнула и ничего не ответила.
В золотистой мгле, где тонула линия белостенных хаток, играла гармоника - не Семена Данилыча, а чужая, другой компании, тоже - верно - рекрутской. Доносилась песня - голоса усталые, ожесточенные. В однообразном мотиве частушки, звонко разливавшейся в чутком ночном воздухе, звучала угарная удаль и едкая сладость отчаяния.
Подошли ближе. Две толпы слились, присматриваясь и угадывая, оказалась компания Никитки Резвилова, пастушка-овчара, тоже ратника. В обычное время круг ратника Костика Еремина и компания ратника Никитки Резвилова были хоть и знакомые друг другу, но разные миры: в одном были барышни, в другом - девки, Костик водил пpиятельство с учителями, семинарами, купеческими сынами, у Никитки были друзья попроще, почерней - пастухи, плотники, ковали, землеробы. А теперь обе компании сошлись, как равные, пошли вместе и вместе стали петь под две гармошки - и барышни, и девки, и плотник Филька, и учитель Горохов:
Какова, братцы, неволя -
Служба царская...
И всем было грустно и хорошо - идти вместе, петь, изливать смутную тоску последнего размаха, тоску разлуки и любви к родному углу, от которого отрывались вчера одни, нынче другие, - завтра оторвутся третьи...
* * *
С утра пораньше вымыли полы, проветрили комнаты, но винный запах так и остался в них.
Проводить собрались поп Стефан с попадьей, атаман, дьячок Мартыныч, вся родня, соседи, - много народу. Не все даже нашли место в доме, - кто попроще, бабы с ребятишками, остались во дворе, на крыльце. Опять Андреевна суетилась и хлопотала, чтобы все было хорошо, чтобы не осудили за скудость угощения, за сухость приема. Просила к чаю. Отец Стефан, никогда не отказывавшийся от трапезы, сел. Сел еще старик Грач, сосед, не раз воровавший доски у Ильича. Пили и толковали о молотьбе.
В горнице на столе опять появился графин с вином. Костик налил разнокалиберные стаканчики и рюмки, пригласил гостей погладить путь-дороженьку. Отец Стефан завернул рукава у рясы, осенил благословением налитые сосуды и выбрал себе толстенький граненый стаканчик. За ним взяли по рюмке атаман, старый дьячок и Липат Липатыч, после вчерашнего немножко удрученный и охрипший. Дяде Кирику достался зеленый бокал на длинной ножке. Он окинул его критическим взглядом и пошутил:
- Вот какого журавля нажили...
Фрол Ильич сказал грустно:
- Это я пару купил таких - возили тут посуду - Костю собирался женить... Ан вот для какого случая потребовались.
Кирик мигнул смоляно-черной, широкой бородой и вздохнул. В прежнее время он не утерпел бы, сказал бы какую-нибудь острую прибаутку, - несравненный мастер он был на них, - маска веселого комика так и застыла в тонких чертах его лица вместе с немою грустью в глазах. Теперь он сказал, обернувшись к Костику:
- Ну, племяш... родной мой! дай тебе, Господи, живым-здоровым домой вернуться... Не сделай, как наш Алехарка с нами поступил: пошел да в первом бою и лег... под Львовом....
Тетка Аксинья Ильинична, мать убитого весной Алеши, сидевшая на сундуке, охнула и залилась, надрывно, истерически икая. Кирик оглянулся на нее и спокойно сказал засуетившимся около нее женщинам:
- Вы ее на ветерок.... ее теперь не скоро уговоришь...
- А здоровья-то уж нет,-- продолжал он, оборачиваясь к отцу Стефану, поправлявшему десницей свою пышную темно-серую гриву: - вот Сережку возьмут - останусь с малыми... И работы какие пошли? Полдня работаешь, а с полдня дождь - лежи... а харчиться надо...
Костик стоял перед ним и слушал смущенно, чувствуя cтеснениe и неловкость от общего внимания.
- Да... милый мой Алехарушка - лег в чужой земле... - грустно заключил дядя Кирик и выпил...
Вошел бреденщик, немножко помятый, с запухшими глазами, в которых застыла тень удрученной серьезности. Сказал:
- Ну, подводы готовы... коль того, так и трогаться в путь...
В горнице стало сразу тесно, не всем хватило места присесть перед дорогой. Сели. Потом, вслед за отцом Стефаном, встали и долго крестились на иконы и кланялись в землю. Шелест безмолвного движения нарушался изредка вырывавшимся горьким вздохом-стоном да коротким, молящим шепотом. Потом отец Стефан обернулся и откашлялся. Был он иepeй-простец, из мужиков, высоких наук не постигал, прошел какую-то миссионерскую школу. Но к красноречию питал большое пристрастие, хотя полет мысли всегда шел у него своевольными зигзагами, беспорядочно и беззаботно.
- Вот, любезный Константин Фролович, - начал он торжественно: - жил ты доселе среди нас грешных, был ты примерным сыном церкви, посещал храм Божий, исполнял, так сказать, заповеди Господни, почитал отцов духовных, и родителей по плоти. И вот ныне мы пришли сюда, в сей, так сказать, дом. Для чего мы пришли сюда? - для того, чтобы проводить тебя с молитвой на кровавый бранный пир... за веру, царя и отечество...
Отец Стефан выкрикнул последние слова и сделал паузу. Кто-то всхлипнул в женской группе, в дверях.
- Когда страна наша проливает, так сказать, кровь отцов, детей и братьев наших, - продолжал отец Стефан, высыпая из сокровищницы своей заученные выражения, - когда наше православное отечество кипит, так сказать, в кровях, ибо безбожный враг лезет и лезет свиньей, так сказать...
Боясь запутаться в сетях собственного многословия, он опять остановился и строго поглядел на Мишу Горохова, громко сморкавшегося над ухом у Липата Липатыча.
- Но деваться некуда от сего великаго смута вражескаго - надо служить! - убедительно воскликнул отец Стефан, - и опять всхлипнули в дверях, где толпой стояли бабы. - Если кому суждено в битве пасть, счастлив воин, герой великодушный, вечный стих храброму, райский венец и почесть в загробной жизни!.. А другой если кто в битве без приказа отступает хоть на шаг, тот не сын нашего отечества, а нарушитель присяги и... сигналов.
Потерял нить отец Стефан и стал кашлять. Словно помелом кто вымел из головы прекрасные выражения, приберегаемые к концу. Махнул рукой и, чтобы не колесить по сторонам, заключил по-простецки:
- Ну, сердечный мой Костя, служи-старайся, а мы тут будем просить Бога и Царицу Небесную, чтобы хранила тебя от вражеских пуль, гранат, шрапнелей и фугасов... Подумал и добавил:
- Фугасы-то дюже вонючая вещь, говорят... И затем облобызал ратника и сунул ему в руку два пятиалтынных, - узаконенная обычаем дань воину на нуждишку.
Фрол Ильич, обнимая сына, по-детски заголосил тонким, горестным голосом:
- Ну, Костюшка, милый мой... ждал-ждал да таки дождался... их-хи-хи-хи-хи...
В эхом детски-заливистом, неудержимом, безутешном плаче седого человека было что-то до конца трогательное, потрясающее горечью бессильного отчаяния. Костик, обняв отца, отца, держал в руках его голову и целовал, как маленького, как бы утешая. Отец Стефан, смахивая слезу, крякал и говорил:
- Ну, все Господь... на Него же уповахом и не постыдимся вовек... чего там!..
Но Фрол Ильич не мог взять себя в руки и успокоиться. Утираясь и оправдываясь, он говорил плачущим голосом:
- Ведь, кабы на действительную службу - я бы и слова не сказал... на действительную... А то ведь беда-то какая!.. Все это время - с самой весны, - как первый спень {Спень (ДС) - сон.} сосну, только и есть сну... А потом и глаз не сомкнешь всю ночь...
Молодежь высыпала на крыльцо. Постояли. Подождали, пока голосившие в доме наплакались. Гриша-бреденщик поправил шлею на Лысом, высоком, поджаром мерине. Тут же стоял и Бурчик, приземистый киргиз, запряженный в дрожки. Кирик посмотрел на Липата Липатыча, уныло втянувшего шею, словно озябшего, и продекламировал:
Отцовский дом покину я, -
Травой он зарастет!..
Липат Липатыч утвердительно кивнул головой и печально вздохнул:
- Да... именно подходимо и песня играется:
Собачка, верный мой зверок,
Завоет у ворот...
Было солнечно. В затишках, где не доставал ветерок, нежно грело ласковое тепло осеннего солнца. Высоко в бирюзовом небе плавали, кружась черными точками, грачи. Кричали. Гортанный крик их долетал мягко и печально, напоминая о близком осеннем отлете.
Все еще обходил провожавших Костик, целовался со всеми: с босыми ребятишками, зябко гнувшимися на ветру, со старухами в шубах, с молодыми женщинами, одетыми легко, по-летнему. У каждого двора, за воротами, стояли люди, которые знали его еще малышом. Подходил ко всем, прощался. Жил - не замечал, до того привык к этим старушкам в нагольных шубах и старикам в поршнях. А вот теперь всех жаль, - что-то близкое и странно-дорогое отрывалось с ними от сердца...
Семен Данилыч играл на гармонии марш. Молодые ребята шли рядом с ним широкою шеренгой, бесстрашно месили грязь и топтали золотисто-малиновый ковер грушевых и кленовых листьев, снесенных ветром на сырые кочки улиц. Толпа, вырастая по пути, двигалась за ними длинным хвостом, растекалась по коричнево-глянцевым протоптанным стежкам и снова сливалась на зеленых бугорках. Бурчик и Лысый с кучей ребят на подводах шагали в самом конце.
Запели песню молодые. Рычал густым басом почтальон Лихобабенко, жидкими тенорами дребезжали Кирик и Петя Паненкин, бубнил Горохов и тонким бабьим голосом, пронзительным и резким, крутя головой, подголашивал Липат Липатыч. Не очень стройно выливалась песня, но едкая печаль ее, знакомая и близкая, тихим жалом впивалась в сердце, туманила глаза...
Вышли за станицу, за гумна. Тут было просторно, зелено, ветрено. В прозрачной дали, куда уходили телеграфные столбы, четко белели игрушечные хатки Мокрого, иногда поблескивали на солнце облезшим железом крыши. Ребячья и девичья толпа широко растеклась по зеленому ковру, расцветила степь яркими, живыми, пестрыми пятнами. По горе, изрытой оврагами, белыми хлопьями рассыпались овечки. Белая пыль курилась над гумнами, - веяли. Грузно дышал паровик на мельнице. Пахло нефтью и деготьком.
Кто-то внутри Костика жадно вбирал в себя все это и говорил: в последний раз...
- Вот и все... прощайте, братья мои, сестры, прощай, родной мой Глазунов! - сказал он, идя рядом с Петей Паненкиным, и улыбнулся. Но, если бы не стыдно было, упал бы на траву, прижался к родной земле, взрастившей его, и заплакал бы горючею слезой...
Был он здесь чужой, на казачьей земле, как все иногородние, "русский", мужик. Ни клочка земли, ни животинки, ни деревца своего... Но сейчас словно в первый раз он увидел эту степь, кучу соломенных и железных крыш позади, облезшие главы церковки за ними, сады и рощи в печальной красоте осеннего убора, овраги, коричневых телят, лежащих на траве, две арбы с тыквами, сползающие с горы... И почувствовал, что все это - его, родное, невыразимо дорогое, прочно приросшее к сердцу... Вот он мечтал об этом, как будут его провожать, как будет встречаться он с печальными глазами милых девушек, как заплачет над ним мать, побранивавшая его за долгое ночное шатание, - и вот пришло. Поют песни, идут большой толпой - все из-за него. Заливается на подголосках дядя Кирик, потерявший милого, бойкого, веселого Алехарку, - рвет ветер и относит его голос. Рычит мрачным басом почтальон Лихобабенко и, встретившись глазами с Костиком, сперва подмигивает и улыбается, потом обрывает вдруг песню, закрывает лицо руками, плачет...
"Да, теперь уж мы с тобой не пошатаемся ночью, - грустно думает Костик: - и мать не побранит полуночником..."
Подошли к кургану. Сейчас спуск вниз, в лощину, откуда видно будет лишь Скуриху, а своя станица скроется, - лишь вербовые заросли будут до самой Скурихи провожать и порой выглянут из-за них главы церковки... Собрались вкруг, постояли. Бурчик и Лысый спустились в лощину, потянулись по песчаной дорожке к Скурихе. Ребятишек ссадили. Села мать, сестра, Анна Ивановна, жена Липата, - они провожали до самой Михайловки.