...

Эдвин сидел совершенно один. Офис не был пуст в принципе, но казалось что без Чарльза он пустовал. Чарльз сегодня весь день собирался, а к вечеру ушёл. Кажется, у него намечалось свидание с Таней. Это казалось Пейну странным, они ведь друзья, хотя Роуленд и неровно дышал бы к тайке, будь живым, а сама она питала тоже самое уже к Эдвину. И он тоже думал, что питает к ней это, но симпатия оказалась дружеской. Так почему же тогда это больно? Почему он ощущал бы как щемит в груди, если бы мог? И самое главное, почему это чувство появилось из-за Чарльза? Эдвин читал не так много романтических книг, но подобрать нужное слово он всё-таки мог. Ревность. Но разве может он ревновать? Это не дружба, если тебе ревностно что они проводят время вместе. Значит он плохой друг. Поэтому Эдвин знал, что пусть они с Роулендом доверяют друг другу, он не рискнёт рассказать ему о том, что не хочет, чтобы его друг проводил время с собственной возлюбленной. Он учился принимать это, или хотя бы игнорировать. Ему легко когда они все вместе. Но вот когда Чарльз с ней наедине... Это не справедливо! Он должен быть вместе с ним. Они всегда были вдвоём и против всех, а сейчас он предпочитает ему другую? Да, это точно ревность. И ведь ревность это признак романтических чувств...

Эдвин никогла не думал о том что влюблен в кого-то. При жизни его окружали только мальчики, в аду только демоны, а сейчас только Чарльз и клиенты с каждым из которых он не виделся больше трёх раз за не-жизнь. Не в кого влюбляться, в общем-то. Да и он не считал это чем-то нужным, он ведь в конце концов ещё ребенок. Разве в 14 лет можно строить семью? Нет. А значит и любить не является необходимостью. Он ещё не взрослый, а страдания их удел. Хотя Эдвин и сам за жизнь настрадаося вообще-то.... Но это было не те страдания, он не выбирал становится жертвой хулиганов, а взрослые, влюбляясь, сами выбирают страдать.

Но в последнее время он слишком много думал о Чарльзе не как о друге. Недавно он перечитывал собрание сочинений Артура Конана Дойла, и из-за привычки ассоциировать себя с Шерлоком, читая "Три Гардиеба" представил не месте Доктора Ватсона Чарльза. И ощутил две вещи. То, что его любимая сцена ощущается невероятно гомосексуальной, и что если что, он бы повёл себя так же. Это в очередной раз натолкнуло его на соответствующие размышления. А ещё чуть ранее, занимаясь расследованием дела одной викторианской сапфистки, он танцевал с Чарльзом вальс, уподобившись примеру клиентки с её возлюбленной. Конечно, Эдвин оправдал это любовью к «An der schönen blauen Donau», а Чарльз тем, что вообще-то целый день учил танцы, а за дело не разу не танцевал. Но если бог в мире есть, то он свидетель – будучи ведомым Эдвин ощущал такую тягу к Чарльзу, какой не испытывал никогда. Хотелось не отпускать его, танцевать так вечность, а в один момент и вовсе притянуть чтобы поцеловать.

И сидя сейчас в одиночестве, желая неимоверно рыдать от обиды, он наконец признался самому себе. Он влюблён в Чарльза. И что делать с этим фактом ему не было понятно. Эдвин никогда не был готов к такому грузу ответственности как любовь, хотя питал её не первый год. Он вспоминал что было, когда с ними была Кристалл – та же кошмарная ревность к тому, что у его партнёра есть другая сжигала его изнутри. Просто тогда он не дал ей имени, будучи слишком в нее погруженным.

Эдвин закрыл глаза и попытался отвлечься. Он не мог позволить себе так раскисать, особенно когда Чарльз, возможно, прямо сейчас смеётся с Таней, и его смех... его смех такой громкий и искренний, он всегда заражал Эдвина, заставлял уголки губ дёргаться вверх, даже когда тот хотел сохранять серьёзность. Пейн тряхнул головой. Нет. Он должен думать о чём-то другом. О чём угодно, только не о том, как Чарльз сейчас держит её за руку.

Он уставился в потолок, и мысли сами собой поплыли куда-то в сторону. А что, если... если бы они были обычными людьми? В обычное время? Быть может даже в современности? Не мертвыми мальчишками детективами, а просто мальчишками.... Эдвин представил: лето, пыльный город, конечно в Британии, просто не в Лондон, и с церковью имени святого Кассиана вместо ужасного пансиона, и он, шестнадцатилетний, наверное, всё такой же чермжерно серьёзный и даже дотошный, идёт устраиваться на подработку. Какая-нибудь яркая забегаловка с мороженым или книжный магазинчик, где пахнет старой бумагой. И там, в очереди, или у стойки, он видит Чарльза. Такого же, как сейчас, с вечной улыбкой и тёмными, чуть растрёпанными волосами, только без этой вечной призрачной бледности, явно загорелый, потому что, в отличии от ужасно бледного Эдвина, проводит много времени на солнце. И Чарльз тоже ищет работу на лето. И их ставят вместе. Они вынуждены стоять за одной кассой, или раскладывать товар на полках, или протирать столики, и поначалу Эдвин, конечно, будет молчать и хмуриться, а Чарльз будет говорить без остановки. А через неделю Эдвин поймёт, что ждёт его прихода, что эти дурацкие разговоры о погоде и о том, кто больше мороженого съел за смену, стали для него чем-то важным. Они будут обедать вместе на скамейке в парке, и Чарльз будет пододвигать к нему свою порцию, потому что Эдвин вечно недоедает, и ворчать, что он слишком худой. А потом, в конце августа, когда смена закончится, Чарльз неловко протянет ему записку с номером телефона, и Эдвин, надеясь что не сильно покраснел, скажет, что ему не нужна записка, потому что он и так его помнит. И они будут гулять по вечерам, и Чарльз возьмёт его за руку, и это будет правильно и просто, не так как сейчас.

Эдвин открыл глаза. Офис был всё так же пуст. Только фантомное тепло чужой ладони, которой никогда не было, обжигало пальцы. И от этой глупой фантазии о выдуманной счастливой жизни, печаль нахлынула с новой силой, и он согнулся, закрывая лицо руками. Слёзы хлынули внезапно и горько. Плечи задрожали. Он даже не пытался их сдерживать, всё равно никто не видит, Чарльз далеко, и он может себе позволить эту глупость. Призраки редко плачут, только от сильных эмоций, и все равно как-то не так как живые, но всегда сильно и с ужасной эмоциональной болью.

Он услышал какой-то странный звук и замер, даже не поднимая головы. Медленно, почти с ужасом, он убрал ладони от лица и поднял глаза. В дверях стоял Чарльз. Он выглядел растрёпанным и в глазах его отчётливо даже в полумраке плескалось удивление и тревога. Он смотрел на Эдвина, видя мокрые щёки.

—Эдвин?.. — Голос Чарльза звучал мягко, но настороженно. — Ты... ты плакал?

Эдвин шумно, прерывисто вздохнул, и всё его существо, каждая частица того, что осталось от его души и тела, кричало что он наконец вернулся, он снова со мной. Ревность, обида, боль, всё это исчезло в тот же миг, будто его и не было. Только этот голос, эти глаза, этот человек перед ним. И стыд, такой острый, что захотелось провалиться сквозь пол. Он ведь только что рыдал как... как совсем маленький мальчишка.

—Нет! — выпалил он слишком быстро и слишком громко. Он вскочил со своего места, провёл ладонями по лицу, пытаясь стереть следы, и натянул на лицо своё обычное, чуть надменное выражение. — Что ты, Чарльз, с чего ты взял? Призраки не плачут. Ты прекрасно знаешь, у нас нет никаких физиологических реакций, а слезы ей являются. Наверное, тебе... показалось. Здесь темно, и ты, наверное, устал после... после свидания. —Он отвернулся, делая вид, что поправляет книги на столе. Внутри всё дрожало, и он надеялся, что голос звучит достаточно ровно. — Тебе показалось, — повторил он твёрже. — Я просто читал. Книга. Очень грустная. Я всегда... я всегда слишком близко к сердцу принимаю литературу. Ты же знаешь.

Он рискнул бросить короткий взгляд на Чарльза. Тот не двигался с места, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на него с каким-то слишком проницательным взглядом. Он явно не верил ни единому слову.

—Книга, значит? — переспросил Чарльз медленно. — Ну да, я знаю. Ты у нас чувствительный. — В его голосе скользнула полуулыбка, но глаза оставались серьёзными. — Только, Эдвин, у тебя книга закрыта. И лежит на другой полке. Я может тебя глупееч но не настолько. Что случилось?

—Неважно. Не будем обо мне. Лучше ты расскажи, как прошло свидание? — Сквозь зубы спросил Эдвин, безуспешно пытаясь изображать заинтересованность.

—Да никак. Я понял что Таня всё-таки хорошая подруга. Да и я ей не нравлюсь. Ничего не было, я поэтому так рано. — Неловко сказал Роуленд, расплываясь в идиотской улыбке.

—Ну и ладно, главное что вы друзья.— Эдвин подошёл к Чарльзу и обнял, переходя на шёпот. — Прямо как мы...