..

Почти всю страницу занимала движущаяся колдография. На ней неподвижно лежал мужчина, распростёртый на грязной булыжной мостовой. Его одежда была разорвана заклинанием, обнажая бледную кожу, вокруг него отвратительным тёмным пятном растекалась кровь, а на груди, вырезанная грубо и бессмысленно, алела надпись:

«Грязный магл».

Фотография была живой, как и все волшебные снимки. Репортёры суетились вокруг места преступления, их перья торопливо мелькали над блокнотами, вспышки камер выхватывали лица прохожих. Целители склонились над телом, пытаясь определить, что случилось, а один из авроров, высокий и хмурый, пытался отогнать любопытных свидетелей, которые столпились, словно мухи на мёд.

Беллатриса долго, неторопливо рассматривала статью, её взгляд скользил по каждой детали колдографии, по каждому слову текста. Медленно, почти ласково, она провела кончиком пальца по краю страницы, чуть касаясь бумаги. На её лице появилась довольная, почти восторженная улыбка, тонкие губы изогнулись в хищном оскале.

Она была горда своей работой.

Не из-за самого убийства, которое было лишь инструментом. Нет. Для неё важнее было другое — символ. Послание, вырезанное на груди магла, послание, которое теперь разнесётся по всей магической Британии. Страх, тот самый всепоглощающий, парализующий ужас, который теперь поселится в сердцах тех, кого она считала недостойными существования. Пусть они трепещут, пусть помнят своё место.

Она представляла, как эту статью сейчас читают по всей магической Британии. Кто-то, вроде слабых духом членов Визенгамота, ужасается. Кто-то, из числа этих либеральных пустомель, возмущается, брызгая слюной. Кто-то, из Аврората, требует поймать виновника, тщетно пытаясь догнать тень.

И лишь один человек, как надеялась Беллатриса, увидит в этом не преступление, а преданность.

Тёмный Лорд.

Мысль о том, что он может открыть газету и хотя бы на мгновение заинтересоваться её поступком, что его взгляд скользнёт по её, Беллатрисы, работе, заставила девушку довольно прикрыть глаза. В груди разливалось сладостное предвкушение. Она мечтала, чтобы он понял: она достойна служить ему. Что она готова идти дальше остальных. Готова сделать всё, абсолютно всё ради идеалов чистой крови, ради возвышения их древнего рода и во имя его, Тёмного Лорда, власти.

Легкий скрип двери вывел её из этих самодовольных, фанатичных размышлений.

В комнату, словно тени, вошли Андромеда и Нарцисса. Их шаги были почти бесшумны по толстому ковру.

Стоило Андромеде, чей обычно мягкий взгляд был сейчас необычайно серьёзен, увидеть раскрытую газету в руках сестры, как её лицо тут же стало каменным. Губы сжались в тонкую нить, брови нахмурились. Она скрестила руки на груди, словно защищаясь, и остановилась в нескольких шагах от кресла, между окном и камином, её поза выражала упрямое неприятие.

— Трикс, — холодно, с нескрываемым осуждением произнесла она, её голос был ниже обычного. — Я знаю, что это сделала ты. Вчера ночью тебя слишком долго не было дома.

Нарцисса, стоящая чуть позади, в своей обычной, чуть отстранённой манере, лишь молча кивнула, подтверждая слова старшей сестры. Её глаза, обычно блестящие, сейчас были тусклыми, полными тревоги.

— Отец тоже видел статью, — добавила Андромеда, и в её голосе прозвучала нотка укоризны.

При упоминании Сигнуса Беллатриса резко подняла голову, словно от удара. В её глазах, тёмных и блестящих, впервые за всё время мелькнул неподдельный интерес, лишенный обычной скуки или высокомерия. Она выпрямилась в кресле, повернув голову к сёстрам.

— Отец? — переспросила она почти сразу, её голос стал чуть более резким, нетерпеливым. — И что же он сказал?

Андромеда тяжело вздохнула, устало проведя рукой по волосам.

— Не уходи от темы, Беллатриса. Мы прекрасно понимаем, что это была ты.

Она бросила короткий, полный отвращения взгляд на газету, словно та могла её обжечь.

— А отец сказал лишь одно… Что тот, кто сделал это, прекрасно владеет тёмной магией.

Несколько секунд Беллатриса молчала, переваривая слова. Словно слова отца были неким признанием, оценкой, которую она жаждала услышать. Улыбка вернулась на её лицо, теперь она была ещё шире, ещё более зловещей. Затем она медленно поднялась с кресла, её движения были плавными, хищными, как у пантеры.

Её шаги были неспешными, бесшумными по ковру. Она подошла почти вплотную к Андромеде, так близко, что между ними оставалось всего несколько сантиметров, воздух между ними загустел от невысказанного напряжения. Беллатриса едва заметно опустила взгляд, изучая сестру, словно оценивая её.

На её губах появилась знакомая злорадная улыбка, та, что предвещала лишь боль и унижение.

— Даже если это сделала я… — тихо, почти шёпотом произнесла Беллатриса, её голос был похож на шипение змеи. — И что с того?

Она слегка наклонила голову набок, черные локоны упали на плечо, внимательно, с насмешкой наблюдая за реакцией сестры. Её глаза блестели в полумраке комнаты.

— Это всего лишь магл, Меда. Грязь. Такие, как он, недостойны жалости. Недостойны даже жить.

Её голос становился всё холоднее, всё более стальным, пропитанным отвращением.

— Или... у тебя есть возражения?

Андромеда не отвела взгляда. Её собственные глаза, цвета морской волны, встретили тёмные, фанатичные глаза сестры без тени страха.

— Да, есть, — Ответ прозвучал мгновенно, твёрдо, без колебаний.

— Он был человеком.

Беллатриса тихо, но резко рассмеялась. Смех был неприятным, резким, лишенным всякого веселья.

— Человеком? — Она покачала головой из стороны в сторону, так, словно услышала самую нелепую, самую абсурдную вещь в своей жизни. В её глазах плескалось неприкрытое презрение.

— Ты начинаешь говорить совсем как грязнокровки, Меда. Или ещё хуже – как те предатели крови, что позорят наши древние имена.

Эти слова ударили сильнее любого заклинания. Нарцисса, заметив, что напряжение между сёстрами становится всё сильнее, готовое взорваться, быстро подошла к ним. Осторожно, почти умоляюще взяв Андромеду за руку, она мягко оттащила её назад, вставая между сёстрами, словно хрупкий щит.

— Девочки, хватит... — Её голос был чуть дрожащим, полным отчаяния. Она посмотрела сначала на Андромеду, умоляя её сдержаться, затем перевела взгляд на Беллатрису, в её глазах читалась искренняя боль.

— То, что ты делаешь... ненормально, Трикс. Это неправильно.

На мгновение Беллатриса прищурилась, её взгляд метнулся к Нарциссе, словно оценивая её слабость. Казалось, она готова была разразиться гневной тирадой.

Но Нарцисса продолжила, несмотря на страх.

— Однако мы всё равно твои сёстры. Мы не перестанем любить тебя. И всегда будем рядом, что бы ты ни сделала.

В комнате вновь повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня. Слова Нарциссы, сказанные с такой искренней, непоколебимой привязанностью, казалось, смягчили что-то в Беллатрисе, или по крайней мере, заставили её задуматься.

Беллатриса медленно усмехнулась, на этот раз улыбка была более сложной, чем прежде.

— В тебе, Цисси, я никогда не сомневалась. Ты всегда была разумной.

Она перевела взгляд обратно на Андромеду, которая стояла позади Нарциссы, её лицо было по-прежнему бледным и решительным.

Улыбка постепенно исчезла с лица Беллатрисы, уступая место холодному, откровенному презрению, которое словно окутывало её, делая ещё более опасной.

— Но ты... — Беллатриса сделала ещё один шаг вперёд, вынуждая Нарциссу инстинктивно прижаться к Андромеде.

— Что за странная любовь к этим... отродьям? Что за глупые идеи поселились в твоей голове, Меда? Неужели ты забыла, кто мы?

Андромеда крепче сжала кулаки, её тело напряглось, но она не отступила.

— Любовь? Нет, Беллатриса. Это не любовь.

Она смотрела Беллатрисе прямо в глаза, её взгляд был чистым и непоколебимым.

— Просто я не считаю, что кровь делает кого-то лучше или хуже. Все мы равны перед жизнью и смертью.

Эти слова заставили Беллатрису резко рассмеяться, её смех был теперь громким, раскатистым, отдаваясь эхом по всей комнате. Это был смех, полный злобы и откровенного издевательства.

— Вот оно что... — Она медленно, почти театрально покачала головой, её глаза прищурились, а улыбка стала по-настоящему жуткой. — Теперь я понимаю, почему отец всё чаще смотрит на тебя с разочарованием, Меда. Ты позоришь нашу семью.

На лице Андромеды не дрогнул ни один мускул. Она выпрямилась, её голос прозвучал ясно и твёрдо, несмотря на всю злобу сестры.

— Возможно. Но я лучше разочарую отца, чем однажды начну получать удовольствие от убийств. Я лучше разочарую его, чем стану такой, как ты.