🌊

Величественный и бескрайний, океан всегда влёк его к себе. Сколько бы мать ни запрещала в детстве даже приближаться к этой бушующей синеве, Чонин не слушался – сбегал под покровом ночи безрассудно. Сидел часами на холодном и ключем песке и слушал рокот волн.

Океан звал его в свои радушные объятия, пел ему, танцевал лунными бликами, пытался что-то показать.

Сказать.

Чонин не понимал, но внимал завороженно.

Мать ругала его, находя утром, обнимала так крепко и отчаянно, что становилось немного совестно. Океан шумел за спиной, и Чонин знал, что следующей ночью вернётся на берег снова.

Океан забрал его отца, когда Чонину было пять. Он мало что помнил, разве что как мать рыдала над прибившейся к берегу пустой лодкой. Той самой, на боку которой Чонин с такой любовью когда-то выцарапал старым гвоздём себя и маму, чтобы никогда не разлучаться, даже когда отец уплывал ещё до рассвета рыбачить. Это не помогло. Океан никогда не отдавал то, что однажды решил забрать себе.

Время шло. Старая лодка совсем рассохлась на суше. Нацарапанного человечка побольше перечеркнула уродливая трещина. Чонин иногда обводил её пальцами и думал, как же сильно это напоминает ему людей, чьи душевные раны не излечиваются как те, что на коже – не затягиваются неровными шрамами, а с годами становятся всё глубже. Он смотрел на мать, и видел лишь тоску и страх. Боязнь новой потери. Смотрел на океан, и тот продолжал смотреть на его в ответ. Продолжал звать.

В молочном свете луны уже повзрослевший Чонин стягивал ботинки, оставлял на берегу и босыми ступнями заходил в жидкое, сверкающее серебро. Недалеко, едва позволяя воде намочить подкасанные до колен штаны. Не чувствуя страха, не чувствуя холода – только спокойствие. Только единение с чем-то, что он сам объяснить не мог.

Он слышал своё имя в шуме прибоя. В шелесте волн и скрипе старого маяка. Отчего-то не безжалостная стихия пугала его, а этот мрачный, позабытый гигант. Прежний смотритель умер несколько лет назад, и с тех пор некому было за ним присматривать, разжигать огонь на вершине – не то чтобы к ним ещё приплывали корабли. Чонин старался не подходить к нему близко.

Он проводил у океана каждую ночь, в которую сонная усталость не одерживала верх над неясным беспокойством. Гладь манила к себе. Ласкающая, как прикосновение возлюбленной после долгой разлуки. Тянущая к нему свои холодные руки. Тонкие пальцы, бледные и почти прозрачные в лунном свете.

Пальцы?

Чонину вдруг почудилось, что он увидел тонкую, почти хрупкую в своей изящности ладонь, лишь на мгновение показавшуюся из воды у камней где-то в паре десятков шагов от него. Камни серели молчаливо и безжизненно, безразличные к внезапно шевельнувшейся у него в груди тревоге.

И тогда он услышал.

Звонкий плеск волны там, где в её быть не должно – не об что было разбиваться. В остальном стало слишком тихо. Ни ночная птица не хлопнет крыльями, радуясь удачной охоте. Не разразится скрипучим стрекотом сверчок. Даже ветер затих, не путался в тяжёлых ветвях деревьев на склоне.

И в этой слишком острой тишине он не мог не услышать едва различимый шёпот. Не слова – больше шелест.

Первый шаг к камням он сделал словно завороженный, против своей воли. Даже не задумываясь. Тревога лишь нарастала со вторым, третьим. Сердце колотилось в такт плеска воды под ногами – на каждый тяжёлый шаг по десятку судорожных ударов. Он заходил всё глубже, и глубже.

– ...о...ин...

И чем ближе подбирался, тем отчётливее был шёпот, поднимая волоски на затылке дыбом. Но он не мог остановиться. Совсем был не в силах – океан и то, что скрывалось в его таинственных глубинах, лишили Чонина свободной воли. А когда со звонким всплеском между камней показалась сначала тёмная макушка, а после и бледное, словно выточенное из нефрита лицо, ушёл и страх.

Необъяснимо. Но бесследно.

Мокрые кудри незнакомца льнули к коже, змеились на висках и по шее вниз к тонким ключицам, едва выглядывающим из воды. В лунном свете тот весь словно сиял, серебрился ярче волн в дорожке света. Чонин не мог отвести взгляда.

Незнакомец тоже смотрел пристально, улыбался мягко, словно давнему знакомому, но ни слова не произносил, будто решив не нарушать таинственность момента первой встречи.

В горле пересохло, Чонин не смог бы заговорить сам, даже если бы захотел. Весь его мир сжался до этого странного видения, что лишь мгновения назад звало его, но теперь безмолствовало. Невыносимо. Он так отчаянно желал услышать голос. Собственное имя, слетающее с чувственных губ. Увидеть своё отражение в черноте лукавых глаз.

Незнакомец медленно протянул к нему ладонь – с тонких, унизанных перстнями пальцев срывались крупные капли, расходясь кругами по водной глади между ними, – и Чонин, охваченный внезапными порывами, принял её, не задумываясь. Чужая кожа на ощупь напоминала океан, такая же податливая и сначала холодная, но теплеющая под пальцами.

От довольной улыбки напротив слабели и подкашивались колени. Волны ласкались, просили довериться им. Отпустить все сомнения и перестать думать. Это было так легко, так просто... Поддаться.

Позволить внезапно сильной руке потянуть его, почти уже безвольного, на себя. И дальше, под толщу воды, в одно мгновение скрывшую от него все звуки мира выше. Оставив только давящую, почти звенящую тишину и тихий смех, тысячей пузырков щекочущий кожу.

Ладонь влекла его всё дальше, всё ниже. Ближе к себе. Тело ощущалось ватным и каменным одновременно. Двигаться не хотелось. Только закрыть глаза, чувствуя на губах чужие – холодные и твёрдые.

Совсем не думая женщине, что постареет разом лет на десять при виде брошенной на берегу обуви. Женщине, чей горестный крик океан разнесёт над собой эхом.

Безразлично.

Безжалостно.