👁👁

– Люблю тебя!

Ацуму широко и довольно улыбается, обернувшись через плечо. Беспечно и беззаботно – словами на ветер и холостыми выстрелами.

И все равно ранит.

Осаму кивает в ответ:

– И я. Напиши, как долетишь.

Смотрит вслед до тех пор, пока Ацуму не исчезает совсем за углом. И даже после этого не двигается: прокручивает в голове последние секунды, раз за разом споря со временем – вновь и вновь его отматывая, пусть даже в собственной памяти. Память забита: сожженными волосами на солнце и вздернутым носом, – но Осаму находит место для новых кадров. Пережидает волнение в животе, вновь всколыхнувшееся: от мысли о походке Ацуму и икрах, наполовину скрытых за длинными носками. Белыми.

Ацуму уходит, а Осаму остается. Ацуму двигается дальше, покоряет вершины, открывает новое. Осаму годами не может выбраться из болота, им же разведенного в черепной коробке. Хуже, – стекшего в грудную клетку.

Иногда он думает: что он за животное такое.

Иногда – просто им является, отключая мозги. Наблюдает, следит, высматривает. Это единственное, что он может себе позволить, поэтому цепляется взглядами наверняка – до непроизвольных мурашек на чужой коже и накрепко отпечатанных картин в собственной голове.

До вопросительных взглядов в ответ:

– Что? Сказать что-то хочешь?

Осаму не хочет. Осаму не может: даже намекнуть и легкой подсказкой задеть коленом или щипнуть за бок – все равно выйдет ни о чем, все равно – по-братски. А всерьез такие вещи не обсуждаются.

Всерьез – в нормальной реальности – такие вещи не происходят вовсе, но исковерканная жизнь Осаму сплошь из кривых зеркал: куда ни посмотри – собственное отражение.

Особенно по ночам, когда лицо не расходится в дурашливых улыбках и брови не танцуют под каждую эмоцию. В такие моменты Осаму видит, насколько они похожи: в Ацуму тоже может быть тишина и покой – если он спит.

Если он спит – то крепко, и Осаму позволяет себе больше: пальцами ощутить сухость прядей – секундной слабостью. И возвращается к привычному наблюдению, потому что со стороны всегда безопаснее.

Со стороны есть на что посмотреть, и Осаму любит, как дергаются лопатки под цепким взглядом, как ломаются пальцы, обмотанные тейпом, как шевелятся тени на щеках, беспокойно и суетливо. Осаму любит каждый вздрогнувший мускул, а еще любит, когда Ацуму смотрит в ответ.

Смотрит – и ничего не понимает. Это всегда загорается любопытством на его лице, вопросом и вызовом, но даже близко не стоит с голодом, который порой рвет что-то в Осаму в клочья. Сдерживаться сложно, но в Осаму – годы терпения и пропасть тайн. От очередного секрета: о неровно легшем на плечи загаре и желании в этот след вжаться губами – ничего не поменяется.

Ничего не меняется: не отпускает, не проходит, не лечится – даже после совсем чужих людей. Ни с кем не получается, потому что перед глазами сверкают выцветшие пряди и в ушах стоит слишком знакомый голос.

Осаму даже не задумывается – оно само приходит, а разгонять образы из головы наедине с собой он давно перестал. Иногда кажется, что лицо Ацуму из памяти – единственный способ получить оргазм. Лицо Ацуму из воображения – с открытым ртом, закатившимся взглядом, красными скулами – вставляет дико; сильнее, разве что, только стыд – потом.

Поэтому Осаму часто закрывается, пока снова не начинает скучать. Звонит, ставит общие фото на обои, включает записи игр – вновь заливает болото грязью, уже стоя там по пояс. Не выбирается.

Когда снова встречаются – смотрит.

Когда Ацуму смеется и рассказывает о своей жизни – смотрит.

Когда от сердца отрывается кусками плоть и режется о ребра – смотрит.

– Я рад, что ты мой брат, – говорит Ацуму в какие-нибудь особенные моменты, когда что-то теплое и взрослое накатывает на них.

– Да? – спрашивает Осаму, потому что, если именно это важно для Ацуму – он должен это понимать. Должен усвоить и – держаться.

– Ага. Представить не могу, чтобы я был один, без близнеца. Это хуже смерти.

Когда от сердца отрывается кусками плоть и – ощутимо, по-настоящему ощутимо – режется-режется-режется о ребра, Осаму все еще просто – только – смотрит.

– Что?

– Ничего, – говорит он. – Люблю тебя.

Ацуму улыбается – широко и довольно.