🍓🍓🍓

В одной постели они просыпаются уже в сорок девятый раз. Для Дазая — буквально, под невольный подсчёт, для Чуи — эмоционально, хотя он бы назвал цифру вдвое больше. 

Солнце такое яркое, а утренний воздух слишком свежий. Пробирается сквозь приоткрытое окно, вместе с лучами прячется в каштановых кудряшках, бестактно влезает в чужой спокойный сон. Короткое время в безмятежности, наверняка без кошмаров — даже ресницы не дрожат от лишних видений. И это ужасно льстит, потому что сообщения в ночи Накахара получает… редко, на самом деле. Очень редко, но помнит их дословно, не открывая телефон. Чувствует он ещё больше: когда бессонница вновь возвращается, когда в любимую голову пробираются самые гадкие мысли, когда Осаму снова не возвращается в свою квартиру. 

В последнее время необъяснимое ощущение только усиливается — глупая тревога. Ничем не подкрепляется, кроме редких мыслей. Кроме редких осознаний, что Дазай всё чаще уезжает на пару часов раньше со встреч. Может сорваться в секунду, держит телефон в руке и пролистывает переписки, стоит Накахаре заикнуться о чём-то для него же «опасном». Об эмоциях, о переживаниях, о том, что вскрывает голову и душу проще, чем мог бы любой опытный хирург. Но если Чуя говорит о себе, то он слушает. Внимательно, подмечая каждое слово, маленькое изменение интонации, взгляда и даже вздоха. Потому что Чуя важен. Он важнее, чем любая собственная глупость. 

От каждой новой мысли ладонь поднимается почти непроизвольно: аккуратно касается лица, тёплых щёк, нагретых на лучах солнца волос, и резко хочется отпрянуть, потому что Дазай начинает ворочаться. Тоже забавно, но вторгаться в его редко спокойный сон Накахара не планирует. 

— Доброе утро, — Сонный, чуть хриплый голос, а глаза всё так же лениво закрыты. Потом, видимо, приходит осознание, потому что на лице Осаму всплывает улыбка, — Новое, и мы снова вместе. Вот так чудеса! 

И Чуя неосознанно тихо смеётся. Действительно, не иначе. Последняя их встреча закончилась руганью, тоже незапланированной. Ничего не предвещало беды, а нервы не железные. Особенно в моменты, когда не отвечают на десятый вопрос, когда увиливают, предпринимают попытки перевести внимание в другое русло. Когда свои же эмоции захлёстывают больше, чем переживания о происходящем, в которое никто не хочет посвящать. Потому что надумать можно много, чем Накахара и занялся в процессе односторонних разборок. Простой вопрос из раза в раз становился эффектом бабочки: «Как я успею тебе помочь, если даже не смогу узнать о твоих желаниях?» 

— Да ну. А ты не рад? 

— Как же! Ты ведь меня напоил, заболтал и приволок в свою постель. Так и было, — Как хочется вернуть себе сразу с пробуждением гаденькую интонацию, подшутить в привычной манере, но довольная улыбка, как у объетого кота, так и не сходит с лица. Дазай более, чем рад, что нашёл себя в десять утра здесь. В красивой, тёплой квартире. Что он первый, кто видит сегодня Чую таким: с едва растрёпанными волосами, с лёгким румянцем на веснушках, в растянутой домашней футболке. И, конечно, рядом с собой. Можно ведь на пару минут отпустить свою же голову? 

— Ты пришёл… — Чуя приподнимается на локтях, прикрывает глаза и тяжело вздыхает — положение, которое уже указывает на всё, что прозвучит в ближайшую минуту. Что Осаму пришёл вчера сам, весь промокший от дождя, уже с бутылкой вина в руках и с небольшим букетом цветов. И в это, привычно, хочется ткнуть. Нет, даже подчеркнуть, но в последний момент не получается выдавить из себя и слова. Будто шутливый спор мог бы что-то испортить. Будто не стоит напоминать, из-за чего произошла их встреча, — Ну да. Почти так и было. 

— М? — Искреннее удивление, и вот так, в самую рань? Дазай поднимается следом, секундно разглядывая лицо Накахары. Напряжённое на мгновение, явно с засевшей мыслью в голове, которую по неясной причине решили замять и впервые не говорить вслух, — Ла-адненько… Слушай, а я вот не прочь перекусить. Ты там писал, что рядом где-то вкусные вафли выпекают. Сходим? 

— Закажу, — Шорох простыней вновь звучит на фоне, пока Чуя лениво опускается назад и тянется за телефоном. Обычное действие, такое уж будничное, а взгляд никак не фокусируется на знакомом меню. Странный день, невыносимо гадкий по своему осадку: в какой момент его начало удивлять, что Осаму смотрит его профиль, его посты на закрытом аккаунте, умудряется запомнить детали? Откуда уверенность, что ему всё равно, если слишком много вещей указывают на обратное? Если Чуя с самого своего рождения смотрит на поступки и поведение людей рядом с собой и совершенно не строит никаких теорий? Тем более не оставляет себе ложных надежд. 

— О, какой ты сегодня заботливый. Мне сладенькую и кофе! 

«Сладенькая и кофе» покоятся в корзине до того, как Осаму высказывает своё пожелание. 

А дальше кажется, что влюблённый может только мечтать о подобном времени. Медлительное утро в ожидании завтрака, ленивые поцелуи, аккуратные прикосновения друг к другу: где ладони сплетаются между собой, а волосы поглаживают так трепетно. Будто самое важное, что может только существовать в жизни, сейчас лежит напротив и хмурится на неверный выбор фильма. Потому что каждое действие главного героя будет осуждаться; потому что детектив-боевик явно не то, что должно быть включено утром; потому что смотреть Дазай, на самом деле, больше хочет на сосредоточенное лицо Чуи, который откровенно пытается понять уже как полчаса посыл всего сюжета.

Он всегда ищет что-то приземлённое и понятное, нужное людям хоть немного, даже в том, что заслуживает минимальной оценки на общедоступном сайте. И даже если последним заключением станет захлопнутый экран ноутбука и забавный отзыв в виде «дурость посмотрели как всегда, понятно». 

*** 

— Серьезно, сегодня круглая дата. Кто вообще отмечает… Нет, почему ты вообще считаешь количество встреч? — Взгляд Чуи серьезный, задумчивый, такой, будто его откровенно пытаются на чём-то подловить. Но раз уж дело пошло на спор, то он явно помнит, что пятидесятое «юбилейное» именно сегодня. Не просто так они ведь за недолгую прогулку в парке вскрыли все мелочи прошлого: первую встречу, вторую, десятую, которую Дазай называет в шутку основным свиданием. Пятнадцатую, когда нужно было забирать Мори из больницы. Двадцатую, когда в гостях впервые был Чуя. И последнюю, когда Осаму объелся вафлями на завтрак и вся постель была в крошках. 

— Мм… Знаешь, сегодняшняя случайная. Это ведь я тебя нашёл в кофейне, а значит, что планов не было! 

— Звучит, как отговорка. Тебе не нравится число пятьдесят? 

— Глу-пос-ти. Я просто думаю, что круглая дата должна выглядеть как-то иначе. 

Мелкие капли дождя проявлялись на тёмном асфальте медленно, едва ли заметно. Если бы не затянутое тучами небо, то Чуя бы и не подумал, что грядущую половину диалога придётся проводить под странным деревом посреди парка. Даже это не как у людей: до ближайшего кафе пара километров, лавочки без навесов, и он, как на зло, не прихватил с собой тёплую кофту. 

— Знаешь, — Щелчок зажигалки, и ветер разгоняет дым от сигареты между ними, — Обычно людям не нравится число сорок девять. Хотя, зная тебя… 

— Чуя-я, ты что, веришь в нумерологию? — Тихий смех, который разбавляется хрустом палок под ногами Осаму. Он облокачивается плечом о ствол дерева, возвращая свой заботливый взгляд к Накахаре. Тянется к нему рукой, поправляя пряди рыжих волос, словно просит отпустить совершенно глупые мысли. Нет, Дазай полностью осведомлён об этом сакральном значении, очень красивом, к слову, но уж явно не подвязывает его к личным встречам, — А ещё говоришь, что я дурной. 

— Ага. И я тебя люблю. 

Новая затяжка проходит в молчании и со скромной улыбкой на лице Дазая. Голосом Чуи эта фраза звучит не первый раз, такое Осаму уже предпочитает не запоминать. Не потому что ответить ему нечем — напротив, но тема эта сложная и глубокая. И явно не нужна в развёрнутом виде на самые, наверное, простые для близких людей слова. 

Потому что он не знает, как будет правильно. Взаимность? Она слишком эфемерна. Вот же он: стоит рядом сейчас, приползает к порогу квартиры Накахары в самые пропащие моменты, иногда прихватывает с собой букетик его любимых цветов. Наизусть знает его номер телефона, когда собственный вечно вылетает из памяти. То первую цифру перепутает, то последнюю, то по середине. Отвечает на звонки — не всегда, но по мере возможности. Чтобы эта проклятая фраза случайно не прозвучала на один раз больше, потому что с каждым новым он ощущает обязательство. В этом нет вины Чуи, совсем никакой. Только, разве что… Выбирает он явно не лучшего человека. За такие слова от него должны бороться, должны приносить под сотни букетов в миллион раз лучше и симпатичнее, должны закрывать каждый счёт в ресторане и приглашать на показы премьеры лучших фильмов. Должны уметь говорить, осыпать искренними и прямыми комплиментами. Должны получать сокровенные признания не за безмолвную пустоту. И не тот, чьё безрассудное существование стоит хорошенько оспорить.

— Пошли, дождь начинается. А мне завтра на работу-у… Может, заболеть? Как тебе вариантик? 

— Удивишься, — Тихое шипение окурка, что соприкасается с влажным металлом на мусорке, и Чуя улыбается в ответ, — Я не против пройтись. 

***

Фатальная ошибка. Просто отвратительно необдуманное решение, корень проблемы ведь кроется в том самом дне со внезапной прогулкой. После него Чуя открывал дверь квартиры подрагивающими от холода руками, просидел в ванной около часа в попытках отогреться, засыпал с головой под одеялом. Проливной дождь — мягко сказано, скорее, какой-то нездоровый циклон, о котором прогнозы решили умолчать. Иначе не объяснить, как и то, что Осаму, напротив, живее всех живых. Активно отправляет посты о нежелании работать, о том, что настроение, несмотря на загруженность, лучше обычного. Обо всём на свете, что, на самом деле, видеть даже приятно. 

«Завидую!! Вот бы мне так.» 

Осаму Д. 

«И что, сильно высокая температура?» 

Осаму Д. 

«Хотел себе, но так уж и быть! Открой сегодня курьеру.» 

Осаму Д. 

В экран телефона Чуя смотрит с откровенным удивлением. Потому что он всего-то уснул на несколько часов, а сообщений вдвое больше, чем он успевает заметить за первые минуты в диалоге. Забавные переживания, которые, на деле, вовсе не обязательны. Обычная простуда, к слову, первая за всё время их общения. Хотя и отвратительно странная — иммунитет должен быть откровенно ужасным, чтобы подкосить настолько сильно. В моменте Накахара даже думает, что открыть дверь по милой просьбе станет проблемой, потому что ладони не слушаются и сейчас, когда он пытается набрать коротенький текст, из-за чего приходится ограничиться сухой реакцией на сообщение. 

Сделать чай, выпить таблетку, прилечь. Перекусить, выпить таблетку, прилечь. Глянуть в окно, подумать о насущном, закутаться сильнее в одеяло.

Мерзкий озноб, сковывающий ноги. Либо голова настолько ватная, либо воздух в злополучном парке был отравлен — вот Чую и схватило, а Дазай бегает, как ни в чём не бывало. Может, тоже стоило травить себя всякой дрянью, чтобы выработать толерантность организма? Абсолютный бред, из-за которого Накахара мелко хихикает, пока его не сбивает сухой кашель. Раздирает горло, вынуждает морщиться и сжимать простыни под собой крепче. Потому что боль с каждым часом только сильнее. Будто таблетки он пьёт не для улучшения состояния, а наоборот. Или вовсе их успели подменить, потому что единственно осознанным желанием остаётся увидеть к вечеру не курьера на пороге, а Осаму. 

Даже если с глупыми шутками, если с идиотским тортом, в дурацкой футболке — как угодно. Будто он сейчас — ходячая таблетка, а его объятия, даже если и короткие, лекарство от всего на свете. 

И, видимо, в таком же помутнённом рассудке, ладонь вновь тянется к телефону. Находит нужный чат — единственный закреплённый, набирает короткое и глупое предложение. Приехать. Если никак, то Чуя может и сам. Как угодно отдерёт себя от постели, но приедет. Закажет такси, да хоть вертолёт, лишь бы увидеть в этот чёртов пятидесятый раз Осаму. 

Не выходит набрать и слова: буквы мешаются перед глазами, тело ужасно ломит, и кашель, гадкий и несдержанный, вновь срывается с губ. Лёгкие так сдавливает, что любой бы уже принялся отсчитывать секунды до гибели. И, кажется, Чуя впервые в жизни подходит к грани рядов с теми, кто безостановочно жалуется из-за простуды. Настолько противно, что хочется подняться хотя бы даже из принципа. 

Как ему вообще мог писать сегодня Осаму, если последний раз в сети он был вечером прошлого дня? 

Мысль, которая запускает тысячу ледяных мурашек по всему телу, а взгляд так не хочется опускать ниже. Совсем немного повернуть голову вбок, посмотреть на то, что так яростно хочет подчеркнуть судьба. 

С чем бы приехал этот выдуманный курьер? Сладости? К ним Чуя, кажется, равнодушен. Фрукты? Слишком пафосно, он ведь не в больничной койке. Разве что цветы. Его любимые? Ему нравятся разные. Он бы полюбил и белоснежные розы, лилии, хризантемы, если бы их принёс Дазай. 

Любые, но не те, что алыми, унизительными ошмётками лепестков лежат на подушке. Отвратительные ликорисы, получившие в народе название паучьей лилии, и, кажется, не просто так. Паутину они и впрямь пускают внутри едва ли заметно. 

Не только в лёгких, по правде говоря. В голове не меньше, но не делают ведь своего носителя полнейшим дураком. 

Не раз к Чуе тянулись за поцелуем, не только он делал первые шаги для сближения. Он вовсе не навязывал своё присутствие в жизни, напротив, отлично держал дистанцию всё время. Ещё лучше он чувствовал, в какие моменты стоит сделать этот болезненный выбор вынужденного молчания на несколько недель. 

Единственное, что так уверенно ускользало от осознания всё это время. Простой вопрос, который, к огромному сожалению, не относится даже к Чуе. В таком случае принять стало бы проще. 

Может ли человек полюбить хоть что-то, когда в его сердце спутанная ненависть к своему же существованию?