memento mori

— …

— Как ты мог?! — в слезах кричит прекрасная дева, содрогаясь над остывающим телом, которое судорожно прижимает к себе. — Как ты посмел?! Как ты посмел забрать его?! 

Взглядом, полным яростной боли и горькой злости, она впивается в стоявшего сбоку Бога Смерти, опустившего голову. Он хотел бы извиниться, сказать, что ему жаль, что будь его воля, он бы не стал это делать, но что толку, когда это то, в чём заключается суть его существования: забирать чужие души, когда жизнь подошла к концу. 

— Это было предрешено, — только и проговаривает Чонгук, поднимая на Богиню Любви пустые глаза. 

— Он ведь тоже бог! Он один из нас! Мы должны были жить вечность в нашей любви! — продолжает навзрыд выть женщина, оглаживая щёки своего возлюбленного. 

— Даже боги могут умереть, когда наступает пора. Обращай свой гнев на того, кто лишил его жизни, а не того, кто пришел за ним после смерти. 

— О, поверь, я это сделаю, — дико шипит она, скривив лицо в гримасе. — Но ты, Чонгук, ты не должен был забирать его, ты ведь мог оставить его жить! Ты и есть смерть! 

— Я выполняю то, что предначертано свыше испокон веков, — устало и холодно отвечает тот, и бровью не подведя. 

— Ты пожалеешь об этом, — злобно произносит Богиня Любви, её слова пропитаны ядом. — Когда-нибудь ты поймешь. Когда-нибудь ты полюбишь сильнее жизни и будешь на моём месте. Тогда и поймешь, каково мне было в этот самый момент, когда ты забрал мою любовь со столь пустым взглядом и беспристрастным видом! 

Чонгук ничего не отвечает и просто разворачивается, взмахнув огромной чёрной мантией, подобной опускающейся на землю ночи, уходя прочь с ещё одной душой. Слова женщины кажутся ему такими ничтожно мизерными, такими жалкими угрозами, что даже смешно. Ведь этому не бывать. Богу Смерти никогда не полюбить, даже сама Богиня Любви не всесильна и не сможет заставить его. В его пустой душе нет места такому драгоценному чувству. 

Прошли тысячелетия с того момента, оставшегося позади сменяющихся эпох. Все тогдашние слова уже давным-давно обратились в пыль, воспоминания стали заброшенными древними руинами. За этот невероятно огромный промежуток времени, для богов ощущаемый совсем иначе, мир вокруг перевернулся с ног на голову, изменившись до неузнаваемости. Здесь больше не было места для высших созданий, что стали мифами в человеческой истории. Поклонение божествам заменилось поклонению технологическому прогрессу. 

 Однако это не значит, что боги исчезли. Они были на этой Земле с самого её создания. И будут до самого конца, до её исчезновения. Они и есть всё сущее на этой планете. Некоторые из них даже сливаются с людьми, чтобы насладиться благами современного мира, вкусить сладость нынешний реалий. А кто-то продолжает нести на себе самое тяжкое бремя, самую великую вину за все унесенные жизни. Его всегда будут винить, презирать и ненавидеть вне зависимости от эпохи. Будь то древние царства, средневековье или двадцать первый век — смерть всегда является самым горьким и необратимым бедствием. Несчастные случаи, убийства, войны, терракты, болезни и старость — всё это влечёт за собой Чонгук. Тени его мантии покрывают весь мир, каждую его точку, где свершается уход души в мир иной. За извечное существование он уже даже не ощущает, забрал ли за час сотни или тысячи душ, это было чем-то естественным, как дыхание для обычного человека, что даже не требовало его личного присутствия. 

Самолично забирал души Бог Смерти лишь в редких случаях: когда душа была сильной и сияющей, когда в судьбе погрешности и предписана нечеткая дата с шансом на продолжение жизни. И последнее как раз является единственным моментом в пустом существовании Чонгука, когда он замирает в ожидании, испытывая хоть что-то. Когда он втайне даже от самого Создателя надеется, что очередная душа выкарабкается и жизнь человека продолжится. 

Именно это происходит прямо сейчас.

Совсем ещё юный врач в отделении травматологии вытаскивает маленькую девочку с того света. Он яростно борется за её жизнь, сражаясь с невидимыми путами чёрной мантии смерти, пока Чонгук выжидающе смотрит даже не на умирающее человеческое дитя, за чьей душой прибыл, а на того, кто спасает её. Потому что было что-то такое во взгляде и выражении лица этого парня, что заставило нечто холодное, то, чего в груди даже не должно было быть, дрогнуть. 

— Три, два, один — разряд, — хрипит тот, используя дефибриллятор, и глазами, полными самой искренней надеждой, смотрит на датчики. 

Когда он переводил взгляд от пациентки на прибор, то невольно пересекся с пустым взглядом невидимого Чонгука, стоящего сбоку.

Бог Смерти впервые вздрогнул и отступил назад. 

— Есть пульс! — восклицает врач, убирая оборудование. — Где носит анестезиолога? Срочно подготовить операционную! 

На его губах еле заметно мелькнула тень победной улыбки, и Чонгук делает ещё несколько шагов назад, обескураженный собственной реакцией на это. И все несколько часов сложной операции он наблюдал издалека за ловкими руками хирурга, за взмахами его маленьких ресниц, за сосредоточенностью его столь прекрасных глаз с благородным лисьим разрезом, которые только и видно из-за медицинской маски. 

— Отличная работа, доктор Пак, — хвалит его коллега, постучав его по плечу после операции. — Ещё одна победа над смертью. 

— Это наш долг, — улыбается тот и вдруг бросает взгляд куда-то в тень угла, где до этого секунду назад стоял сгущающимся мраком Бог Смерти. 

И с того дня хирург Пак Чимин мог смело заявить, что «смерть» следует за ним по пятам. Благо без летальных исходов, которые лишь изредка бывают в самых тяжелых случаях, когда человека уже не спасти. Но Чонгук, сам не понимая, почему, просто увязался за этим человеком, наблюдал за ним на работе и вне её, взяв в привычку провожать его до дома с больницы. Ему… нравилось смотреть на этого человека. Просто смотреть на него во время операций, на обеденном перерыве, когда он засыпает случайно на дежурстве и после впопыхах собирается, проспав совещание. Замечать, как меняются эмоции на его красивом лице — да, этот юноша был удивительно красив, просто невероятно, он мог бы сам сойти за бога. И душа у него прекрасна: она сияет ярко, мерцает белым светом, точно душа ангела во плоти человеческого смертного тела. А самое странное то, что Чонгук не мог никак прочесть его судьбу. Каждому человеку отведен свой срок в этом мире, после которого Бог Смерти придет за ним. Вот только тот не мог разглядеть эти цифры. То ли из-за яркого сияния души, то ли это просто Чонгук ослеплен красотой и своими странными ощущениями, которые возникают у него рядом с этим человеком. 

Это было чем-то опасным. Манящим. Пугающим. И желанным. 

Впервые столь обширная палитра эмоций, которые Чонгук испытывает за всё свое существование. И именно поэтому он не мог уже оторваться от этого человека. Но даже так понимал, что должны быть свои пределы, черты, за которые не должен переходить… Не должен, но перешёл.

Это были обычные, такие редкие для хирурга выходные, когда Чимин наконец-то встретился с друзьями и сильно напился. Как обычно возвращается домой привычной дорогой. Как обычно «смерть» дышит ему в затылок. Будучи навеселе, он то и дело спотыкается и подпевает себе что-то под нос, изредка пританцовывая. И это выглядит как самая очаровательная и забавная картина, которую когда-либо Чонгуку доводилось видеть. Даже ледяные эмоции на его лице растаяли, уголки губ дрогнули вверх. 

И вдруг, откуда ни возьмись, из-за поворота на скорости вылетает машина. 

«Нет, нет, нет… не сегодня, это точно должно случиться не сейчас!» — только и протекает быстрая мысль в голове Бога Смерти, который не готов забрать эту светлую душу прямо в этот миг. И он хватает человека за пальто, с силой оттаскивает назад, из-за чего тот плюхается на асфальт в оцепенении, а машина с ревом проезжает мимо. Пак Чимин безвольной куклой сидит на холодном тротуаре, ошарашенным взглядом, будто протрезвев, смотрит перед собой и гулко сглатывает. Его слегка потряхивает от случившегося, и он судорожно оглядывается по сторонам словно в поисках кого-то. 

Чонгук же сам стоит вкопанным в землю изваянием, глядя на свои руки. Свои проклятые руки, которые убивают всё то, к чему они прикасаются, которые забирают жизни. А сейчас они спасли одну. И при этом испытал уйму эмоций, которые в конце концов затмевает одно облегчение. Чимин цел. Жив. 

Врач медленно встаёт и отряхивается, после уже не так беспечно спешит домой, обняв себя руками, укутавшись в пальто и уже внимательно глядя по сторонам даже во дворах. Чонгуку бы остаться здесь, на улице, за дверью, как обычно и бывает, когда он проводит того до дома. Чтобы не переходить черту, чтобы его мрак не ступал за порог дома такой светлой души. Вот только противное чувство, такое сдавливающее и барахтающееся внутри, которое люди, наверное, называют беспокойством, сдавливает всё пустое нутро, заставляя пересечь границы. Он просто проверит, не станет ли человеку плохо. Они же такие хрупкие создания…

И Чонгук уже оказывается в чужой квартире, такой уютной, милой, светлой. Конечно, светлой: везде, где есть Чимин, там будет светлое сияние. Богу становится удивительно неловко в этой человеческой обители, хотя никогда прежде он не ощущал подобного. А ещё что-то обрывается внутри, когда он видит, как хозяин квартиры лениво раздевается, стягивая с себя поочередно вещи, оставаясь в одном нижнем белье, неспешно переодеваясь в пижаму. Его тело кажется Чонгуку безупречным, словно изысканная скульптура какого-нибудь божества. Он великолепен. Настолько, что Бог Смерти задыхается, теряется в своих чувствах, которые обескураживают, пугают и будоражат одновременно. 

 — Господи… — внезапно выдыхает Чимин, наспех умывшись и посмотрев на себя в зеркало, разговаривая сам с собой. — Больше никогда столько не пью. 

 А затем плетётся к кровати и плюхается в неё, сразу зарывшись в одеяло. 

 
Чонгук знает, что есть такое слово: «нежность». И теперь понимает, что же оно обозначает. Ему хочется этого человека назвать нежностью, относиться к нему так и чувствовать это к нему. Не отдавая отчёт самому себе, он медленно подходит к постели и опускается рядом на колени, чтобы вблизи посмотреть на спящего человека, насладиться его расслабленными чертами лица, впитать его приятный запах, который даже нотки алкоголя не портят, позволить своей пустой и мертвой душе наполниться нежностью…

 — Вы мой ангел-хранитель, да? — слишком неожиданно шепчет ещё не провалившийся в глубокий сон Чимин, слегка разлепив веки. 

Чонгук застывает в недоумении, надеясь, что ему послышалось или что парень разговаривает во сне. Вот только их взгляды пересекаются, тем самым уверяя, что слова были обращены именно к нему. К тому, кого не должен видеть обычный смертный.  

— Вы ведь всегда оберегаете меня, — продолжает лениво бормотать человек, вдруг медленно протягивая руку к не в силах пошевелившемуся богу, опуская ладонь на его щеку. — Спасибо. 

— Я вовсе не ангел, — почему-то решает тихо ответить тот, чувствуя, как пылает от столь драгоценного прикосновения лицо, как плещется внутри пламя, сжигающее всё нутро от ощущений этого опасного касания. 

— Но вы спасли меня, и я видел вас в больнице, когда боролся за чужие жизни. Вы стояли рядом со мной, помогая и поддерживая…

«Такой наивный маленький человечек…» — нечто внутри дрогнет, лёд раскалывается, почти что рассыпаясь на тысячу осколков. «Если бы ты знал, кто я такой, то возненавидел бы?» 

 Чонгук резко вздрагивает и отодвигается от него, чтобы не было соблазна коснуться в ответ, чтобы не привыкать, чтобы больше не чувствовать подобного. Всё к чему прикасается Бог Смерти — гниёт и умирает. Он — уничтожение. И не позволит такой яркой душе исчезнуть. Испаряется в воздухе ровно в момент взмаха ресниц заснувшего человека.

Бог Смерти обещал себе больше не приходить в эту больницу, не чернить своим смертоносным присутствием сияющую душу врача, но ничего не может с собой поделать. Его тянет мощным магнитом туда, невидимые цепи сковывают и вынуждают возвращаться к одному лишь человеку. 

 И вот он снова здесь. 

 Снова наблюдает за тем, как Пак Чимин борется за очередную жизнь очередного человека, которому суждено прожить ещё много лет. 

Бог Смерти снова прибыл не за кем-то. 

Когда состояние пациента стабилизируется, Чимин выходит в коридор и, поправляя медицинский белый халат, смотрит на то место, где стоит Чонгук. У того мурашки бегут по коже — хотя и не знал, что у богов они бывают — потому что такое чувство, что взгляд врача направлен будто бы на него. 

— Вы кто? Что вы здесь делаете? — вдруг спрашивает Чимин, обращаясь именно к Чонгуку, впавшему в ступор. — Вы родственник пострадавшего? Вам нельзя здесь находиться, идём, проведу вас.

— Вы… меня видите? — только и выпаливает тот, не понимая, как смог допустить такую оплошность. 

— Вы стоите посреди коридора травматологического отделения и не особо пытаетесь прятаться — конечно я вас вижу, — усмехается Чимин, а после слегка хмурится, задумавшись. — Скажите, а мы, случаем, не знакомы? 

Чонгук не может ничего ответить, стоит, словно к земле приросший, расширенными глазами глядя на человека, который в ответ смотрит на него внимательно. Этого быть не должно. Как и не должно было колыхнуться нечто в груди бога.

— Нет… нет, не знакомы, — хрипит он будто не своим голосом, медленно отступая назад. — Это ошибка, извините. 

Он разворачивает и уже резче уходит, всё ещё ощущая на спине взгляд карамельных глаз. 

Это действительно было ошибкой: всё то, что Чонгук начал питать к этому смертному, что столько времени провёл рядом с ним, наблюдая, привыкая. Так быть не должно. 

И всё же какие-то силы, что выше самой жизни и смерти, вновь сталкивают их у дверей больницы. Когда ноги безвольного бога сами притянули его туда, а молодой врач как раз окончил свою смену. Когда они замирают друг напротив друга. Когда Чимин вновь так ясно видит перед собой отчего-то смутно знакомого обворожительного мужчину. 

— И снова здравствуйте, — приподнимает уголки губ он, смело подходя ближе, отчего тот шарахается, сделав шаг назад. — Вас что-то беспокоит по здоровью?

— Нет. 

— Тогда, может быть, хотите устроиться в больницу на работу?

— Нет.

— Значит, преследуете меня? — с хитрецой прищуривается Чимин, находя выражение лица мужчины очаровательно забавным. 

— Нет, конечно, — отвечает не так кратко и холодно, как до этого, будто смутившись и отведя взгляд. — Я случайно здесь оказался.

— Что ж, вы оказались здесь случайно, а я намеренно, так как насчёт того, чтобы прямо сейчас поужинать вместе?

— Что?…

Чонгук не успевает опомниться, как его буквально тянут за собой за край плаща, а он и не может сопротивляться. Потому что не может оторвать глаз от этого человека, не может не следовать за ним, точно одержимый призрак воплоти. 

— Мне всё-таки кажется, что мы знакомы, — задумывается Чимин, когда они уже оказываются в каком-то тихом ресторане на углу. — Или же я просто часто вас замечал — а это плохая работа для сталкера, знаете ли. 

— Я не сталкер, — выдавливает из себя мужчина, чувствуя дрожь в теле от волнения разговора с ним.

Чтобы Бог Смерти да дрожал? От волнения? Вздор. Однако дыхание сбивается от красоты парня напротив, его хитрых лисьих глаз, что смотрят на него пристально, глубоко, с интересом.

 «Прошу, не смотри так на меня.» 

— Тогда давайте познакомимся поближе, — врач вдруг растягивает губы в мягкой улыбке. — Меня зовут Пак Чимин, и я врач-хирург в отделении травматологии.

 «Прошу, не улыбайся мне так…»

Чонгук понимает, что обречен. 

 
Не должен был, но продолжает диалог, развивая его дальше, придумывая слишком спокойно и ловко себе нормальную, человеческую жизнь, где он владеет маленьким цветочным магазином и живёт недалеко отсюда. 

Не должен был, но соглашается на следующую встречу, когда они гуляют по парку и согреваются горячим шоколадом. А в последствии эти редкие встречи переросли в частые, столь значимые и драгоценные, каждый миг которых наполнял каждую клеточку тела смыслом.

Не должен был, но вновь и вновь возвращается в больницу, где ему становится всё сложнее удерживать божественный лик перед сияющей душой человека, который так нежно улыбается ему и машет, хотя после и ругает, потому что нельзя пробираться к нему на работу. 

Не должен был…

— Ты так прекрасен, — восторженно шепчет мужчина против собственной воли, идущий на поводу у сердца, когда они наблюдают за закатом на берегу реки Хан, и аккуратно, чтобы ненароком не коснуться его кожи, умещает цветок в его волосах. 

Они смотрят в глаза друг другу с искренними чувствами, что бушуют в грудях. 

… влюбляться.

Чонгук приближается ещё больше, сокращая ненавистное расстояние между ними, склоняется над его приоткрывающимися пухлыми губами, вобрать которые своими кажется чем-то недосягаемым, как вдруг замечает краем глаза: бутон цветка в волосах Чимина начинает отмирать. И мужчина резким рывком отскакивает от вздрогнувшего в недоумении парня, испуганно округлив глаза. Лепестки чернеют, высыхают и опадают, но Чимин не обращает на них внимания, просто убирая с себя вдруг сгнившую красоту, и снова тянется к нему. 

— Чонгук, — так нежно обращается он к тому, кто не заслуживает его нежности и тепла, кто тысячелетиями приносил всему миру лишь боль и тоску. 

— Нет… нет, прошу, не приближайся! — мужчина вскакивает на ноги и пятится назад, хватаясь за место на грудной клетке, где должно быть сердце.

Почему же это гнилое место так болит? Там ведь одна сплошная тьма и мрак. Почему там такая невыносимая боль, сжимающая в тисках всё тело, выдавливающая из глаз то, что люди называют “слезами”? 

Чонгук сильнее сжимает свою рубашку на груди и складывается пополам от этого удушающего отчаяния, в которое впал от простого осознания: смерть и любовь несовместимы. Не может так быть. Не может смыслом жизни Бога Смерти быть то, что он всё равно уничтожит. Бог, забирающий жизни у всего, к чему прикасается, не имеет права любить хрупкого смертного со светлой душой. 

Как вдруг он оказывается в ласковых объятиях. Таких тёплых, приятных, мягких. Объятиях таких, казалось, тонких и слабых рук, которые пытаются окутать собой необъятное. Которые ласкают смерть. 

Мужчина пытается вырваться и оттолкнуть, но сам же невольно вцепился в человека, что лишь сильнее прижимает его, такого сгорбленного и надломленного, к себе. Где это видано, чтобы бог так отчаянно нуждался в объятиях простого смертного? 

— Всё хорошо, Чонгук~а, всё хорошо, — мягко шепчет Чимин, оглаживая его спину. — Я с тобой, я рядом.

— Вот именно, — хрипит тот, жмурясь и вжимаясь лицом ему в грудь, не смея и обнять больше в ответ, — а должен бежать прочь от меня. Тебе нужно держаться как можно дальше от меня. Я… я лишь приношу беды и несчастья. И больше всего на свете не хочу тебе навредить. 

— Тогда не навредишь, — через лёгкую улыбку уверенно говорит парень, тем самым заставляя поднять на себя глаза. — Я верю тебе. И доверяю свою жизнь тебе. 

— Молю, не говори такое, — чуть ли не взвывает Чонгук, в глазах которого щиплет чуждая ему влага. — Только не ты…

Потому что в случае, когда эти слова говорят самому Бог Смерти, они обретают совершенно иной смысл. 

— Я знаю, что говорю, — твёрдо заявляет Чимин, приближаясь к его лицу. 

Кто Чонгук такой, чтобы противиться великой силе любви? 

Он срывается. И накрывает мягкость чужих губ своими. Позволяет себе обнять его крепко-крепко и целовать нежно-нежно. Чимин льнёт к нему всем телом, перемещает руки на его плечи и сцепляет их за шеей, пока его благоговейно обнимают за талию, осторожно сминая губы, проталкивая чуть глубже язык. 

Впервые за всё своё жалкое существование Бог чувствует себя живым и возвышенным. Впервые ощущает нечто подобное, что наполнило всё его естество смыслом и любовью. Он готов целовать и держать в своих руках этого человека вечность. 

Вот только для обычного смертного вечность наступает лишь после смерти. 

Чимин внезапно обмякает в его руках, его коленки подкашиваются, губы больше не отвечают на поцелуй, и замерший в ужасе Чонгук теперь сам удерживает обессилившего и бледного парня. 

Ещё больше бледнеет сам бог со сквозной дырой в груди, которую пробило в ту же секунду всепоглощающим страхом. Он даже не может ничего из себя выдавить, беспомощно глядя на хрупкого человека в своих руках с пеленой слёз в глазах. 

— Н-не переживай, Чонгук~а, всё… всё в порядке, — сипло произносит Чимин с тенью печальной улыбки, тело которого ощущается слабым и лёгким, его пробивает лёгкой дрожью. — Это не ты…

И он теряет сознание на трясущихся руках закричавшего Бога Смерти, впервые испытавшего такой жгучий, ледяной страх. 

Это был страх смерти. 

Вот как он ощущался. Вот что испытывали люди на протяжении многих веков, когда проклинали ненавистного бога и пытались мольбами предотвратить то, над чем никто не властен. 

« — Вы же его молодой человек, да? Разве доктор Пак не сказал вам?

— Не сказал что?

— Что он болен. Непонятно, почему так резко болезнь начала прогрессировать…»

Чонгук прокручивает в голове диалог с лечащим врачом, сидя у больничной койки мрачной каменной статуей. Его тусклый взгляд будто потерявших всякий смысл глаз обращен на умиротворенное лицо спящего под капельницами парня. Этого чудесного, самого прекрасного и сияющего человека, талантливого хирурга, у которого было ещё несколько лет впереди. Вот почему Чонгук не мог увидеть точную дату, когда нужно было забирать его  — это не было ещё предрешено. Или всё же было, но не дозволено Богу Смерти знать. 

Как он вообще посмел?… как он посмел коснуться столь яркой, светлой души, бесценной для него? Как он мог очернить её собой, оставить отпечаток своих грязных, кровавых, грубых рук? 

По его щекам скатываются крупные слезы, разбиваясь о холодный пол точно льдины. Они ошпаривают кожу, будто выжигают себе дорожку и глаза тем уничтожающим пламенем, что бушует в грудной клетке. 

— Почему мой ангел-хранитель плачет? — раздается мелодичный голос, полный незаслуженной нежности. 

— Ч-Чимин~а… — мучительно, но в то же время с облегчением выдыхает Чонгук. — Я вовсе не ангел. 

— Для меня да, — тепло улыбается парень, ослаблено протягивая руку к его лицу, чтобы опустить ладонь на его щеку и большим пальцем вытереть влагу. — Я знаю, кто ты — почти сразу понял, когда несколько раз смутно видел тебя, точно наваждение, в углу операционных ещё до нашего знакомства. И ты ведь спас меня в ту ночь от машины, а после проведал дома.

— Тогда ты должен знать, что я тебя убиваю, — дрожащим голосом выдавливает с жалостливым хрипом тот, вместо того, чтобы отстраниться, льнет к его руке. — Из-за меня ты…

— Не вини себя в том, что нельзя предотвратить. Рано или поздно я бы…

— Я украл у тебя несколько лет жизни! — восклицает мужчина с ненавистью к самому себе и резко отскакивает от него. 

— Мне они были бы ни к чему без тебя, Чонгук, — спокойно пожимает плечами Чимин, медленно принимая сидячее положение. — Последние несколько месяцев наших встреч подарили мне куда больше. А твой поцелуй — тем более. Если бы не ты, я бы никогда не познал любви. Поэтому даже если мне суждено прожить ещё несколько часов, то лучше я проведу их с тобой, в твоих объятиях и с твоими губами на моих, чем оттягивать неизбежное. 

Не позволит. Чонгук не позволит никому забрать его у себя. Даже если придётся убить самого себя, но он не допустит того, чтобы у этого человека остались лишь несколько часов.

— Я люблю тебя, Пак Чимин, — со всей своей искренностью этих возвышенных чувств нежно проговаривает мужчина и заключает в свои объятия, уводя его в поцелуй. 

Поцелуй любви и смерти. Чего-то запретного и опасного, единственного в своём роде за всю историю бытия. И они так счастливы в этот миг, что хотелось остановить время и растянуть его на целую бесконечность только для них двоих. 

И нет в мире печальней и отчаянней полюбившего Бога Смерти.

Всеми своими силами он целых семь дней противился самой природе и порядку вещей, сдерживал натиск предписанной самим Создателем судьбы, дарил своему хрупкому человеку счастье и любовь, такие яркие эмоции и воспоминания, как мог. Он, точно загнанный, голодный и раненный зверь, теперь держал в своих крепких тисках полуживого человека, чьё мерцание светлой души всё блёкло с каждой секундой. 

— С-спасибо, что подарил мне столько счастливых моментов и свою любовь, Чонгук, — слабо шепчет Чимин, не переставая улыбаться. — Тебе пора меня отпустить.

— Нет, ни за что! — обречено кричит тот, крепче прижимая его к себе. — Держись, прошу, у тебя такая сильная душа, прошу, ещё немного, хотя бы ещё немного побудь со мной…

— Я всегда буду с тобой, любимый мой: в твоём сердце, в твоей душе, в твоих воспоминаниях. Я и моя любовь к тебе будут с тобой, как и ты и твоя любовь со мной.

Чонгук сильно дрожит, уже не контролируя слёзы, когда видит, как вдруг начинает горько плакать всё равно улыбающийся Чимин. Принимается расцеловывать всё его лицо, сцеловывает влагу и размазывает со своей на губах, вжимая в себя всё сильнее, приговаривая о том, как любит его, как не отпустит... 

Чонгук вмиг застывает.

Он больше не ощущает сияния жизни человеческой души. 

Раз. Два. Три. Быстротечность времени продолжает секундами свой ход, пока очередная жизнь оборвалась. И на этот раз сам Бог Смерти испытал на себе то, чем является. 

Он не может шелохнуться, не может вздохнуть, крик ужасной боли застревает в глотке, лишь слёзы нескончаемым потоком льются из пустеющих глазниц.

— «Это было предрешено», — внезапно слышится посторонний женский голос, повторяя жестокую фразу из одного рокового момента тысячелетия назад. 

Богиня Любви возвышалась над ними, расположившимися под раскидистым древним дубом, казалось, вдали от всего этого мира, не в своем привычном роскошном одеянии, а в чёрном ажурном платье. Траурном. 

— Вот она, твоя месть, да? — хрипит дрожащим голосом Чонгук, ещё больше сжимая бездыханное тело в своих руках. — Вот как ты мне отомстила: благословила любовью и прокляла, зная, что я не могу быть с любимым. 

— Я не хотела, чтобы так вышло, — искренне произносит женщина, опустившая голову. — Всякий вид любви — моё дитя, моё порождение, и нет ничего хуже, когда она трагична. Тысячелетия назад я всем сердцем алчно желала, чтобы ты полюбил больше жизни и оказался на моем месте, потеряв свою любовь, чтобы ты понял, каково было мне. Но сейчас… сейчас, глядя на тебя, я испытываю только жалость и боль. Ты не смог сохранить жизнь даже тому, кто стал для тебя всем смыслом — глупо было с моей стороны обвинять тебя в гибели моего возлюбленного… мне жаль…

Последние ее слова утихали вместе с её траурным образом, и Чонгук в полной мере осознает произошедшее. Наконец ком горла оседает, и из него вырывается душераздирающий крик, содрогающий всю округу. Деревья этого леса сгнивают и осыпаются, трава и почва умертвляются — всё вокруг чернеет. Сгущаются тёмные грозовые тучи, а плачь и крики бога подобны раскатам грома, пока он ласково обнимает любимого.

Бог Смерти убивается в своей скорби, позволяя ей разрушить себя изнутри. И никто не знает, даже он сам, сколько прошло времени, сколько он оплакивал и содрогался над смертным, пока сам не иссох и не забылся. 

— Молю, Создатель, — шепчет пришедший в себя Чонгук, ласково оглаживая бледные, холодные и впалые щеки Чимина, нежно прикасаясь к его закрытым векам губами, — Вы сотворили меня, омерзительного Бога Смерти, и я никогда ничего у Вас не просил. Но я больше не могу нести бремя своего уродливого существования. Избавьте меня от этого, прошу, молю… 

— Он не может этого сделать, — вновь раздается знакомый голос Богини Любви. — Однако, он дозволил это мне. 

Чонгук медленно поднимает на неё свои безжизненные, ещё больше почерневшие глаза, свой взгляд, столь болезненный, беспомощный и отчаянный, походя на саму смерть больше, чем когда-либо. Он открывает было рот, но никакие слова не выходят. И в следующий же момент женщина пронзает его грудь сияющим божественным светом мечом, выполняя его волю и желание. 

Пронзает его сердце, которое было отдано хрупкому смертному, прекращая существование самого древнего бога. 

— Я хочу, чтобы ты знал это, пока встречаешь своей конец, ещё как Бог Смерти, — внезапно проговаривает богиня, держа меч в его груди. — Я дам тебе и твоему смертному ещё один шанс на любовь. Я дарую вам свое благословение.

Чонгук чувствует, как его жизнь блекнет, как угасает свет и силы покидают его, но уже было не больно и не страшно. Он как можно крепче продолжает прижимать к себе Чимина и… улыбается. 

— … спасибо… 

Это было последнее слово Бога Смерти. 

Прекрасная женщина в изящном белоснежном платье блаженно вдыхает запах свежих цветов, рассматривая с восхищением этот уютный цветочный магазин. 

— Извините, вам помочь? — вежливо любопытствует молодой человек, владелец этого места. 

— Нет, благодарю, я пока ещё не уверена над выбором. 

— Конечно, только информирую, что мы закрываемся через пятнадцать минут. 

— Правда? Я думала, вы до пяти. 

— Прошу прощения, — виновато проговаривает тот, неловко потирая шею, — П-просто у меня свидание…. 

И в этот момент в помещение влетает юноша в белом медицинском халате интерна под звон колокольчиков из ловца снов на двери.

— Ох, Чимин, ты так рано, — удивлённо вскидывает брови мужчина, широко улыбается и направляется к нему. — А я хотел встретить тебя.

— Привет, Чонгук! Я закончил всё пораньше и отпросился, — с теплотой произносит тот, останавливаясь возле него.

Они смотрят в глаза друг другу, мягко улыбаясь, и немного неуклюже, так стеснительно пожимают руки при встрече, ведь это будет их только второе свидание.

— Это тебе, — владелец магазина смущенно протягивает ему невероятно красивый букет розовых пионов, вгоняя его в краску. — Подожди немного, у меня клиентка, и я закроюсь…

Вот только женщины уже не было в магазине, а в следующую секунду будто бы какая-то невидимая сила толкает ойкнувшего Чимина прямо в объятия поймавшего его Чонгука. Они замирают с ёкнувшими сердцами и участившимся биениями в груди, пока Богиня Любви самодовольно улыбается, глядя на этих смущенных влюбленных через плечо. 

— Будьте счастливы в этой жизни и спокойно любите другу друга.