Из палаты: «как непереносимость препаратов подарила мне билет в Алексеевскую»

«Из палаты» — рубрика, в которой наши подписчики делятся своим опытом лечения в психиатрических клиниках. Все истории анонимны и рассказываются от первого лица. 

У меня вялотекущая шизофрения/шизотипическое расстройство. Под активном диспансерном наблюдением состою с 2020 года. Все это время и до сих пор мне не могли подобрать таблетки. С этим и связана моя история о том, как непереносимость препаратов подарила мне билет в Алексеевскую.

Из ПНД в острое

В очередной раз, когда побочки в виде психозов и постоянной тошноты меня одолели, я отправился в ПНД [психоневрологический диспансер — прим.ред.] Моего врача, которая знает, что суицидальные мысли у меня были всего лишь дважды и я очень хочу жить, не было. Поэтому меня отвели к какой-то неквалифицированной грымзе. Тут, как назло, я поймал истерику и начал рыдать, умоляя сменить терапию ведь, «я так больше не могу». Конечно, мой врач знала, что значит такая фраза, в отличие от этой, которая даже в карту мою не посмотрела.

Мне дают бумажку, говоря, что это согласие на оказание помощи. Я без задней мысли подписываю, а врач идет закрывать на ключ дверь. Через полчаса меня под руки выводят два санитара и запихивают в скорую. Через еще полчаса я оказываюсь уже в приемной острого отделения.

В приемной

В помещении сидели два врача мужчины, три медсестры и рабочие с территории больницы. Меня заставили раздеться, и неважно, что все эти люди были там. Постоял я так, меня повертели, рассмотрели минут пять и отправили в душ, а после в одних трусах и дебильной ночнушке меня повели в обсерватор (у меня не было прививки от ковида, надо было сделать ПЦР).

Лечение

Это были самые ужасные два дня в моей жизни, потому что здесь никто не смотрит на то, какие препараты тебе можно принимать, а какие нет. А мне категорически противопоказаны рисперидон и палиперидон. Как раз первым товарищем в щедрой дозировке меня и закололи.

Знаете эти страшилки про овощи? Вот. Вот я, я! Я не мог ходить, меня ужасно шатало, и я фактически ползал, если надо было в туалет, ничего не ел, потому что рвало. А за это орали, думая, что я пытаюсь выгнать таблетки. На все мои слезы и мольбы прекратить давать мне это мне говорили: «Тебе не плохо, иди поспи». А вот спать я как раз и не мог. Всё, что я делал, это рыдал, потому что мне правда было очень плохо.

Условия

Со мной лежали в основном бабульки и одна пациентка лет сорока пяти, которая бредила, что позвонит Медведеву и в КГБ. Конечно, её тоже закололи и привязали, не кормили и в туалет не пускали, хотя она не буянила особо, только без конца об этом всём говорила.

Дальше — лучше. Нам не разрешали мыться, и когда пришло время перевода, санитарки начали орать, что от нас воняет. Во многом это было так: там долго лежали некоторые женщины. Но у меня таких проблем с гигиеной не было, однако досталось и мне.

Перевод в отделение

Нас распределили, запихнули в машинку скорой и повезли в отделения. Меня, ничего не понимающего под очередной знатной дозой рисперидона, ведут сразу к «врачу», а дальше я буду называть вещи своими именами.

Меня начинают жестко прессовать, как вообще любят делать все в Алексеевской. Я там уже был в дневном стационаре и чуть не разнес кабинет в порыве агрессии до которого меня там довели.

Врач начала меня выводить. Сперва она сказала, что мне срочно надо сделать вакцину от ковида. Я говорил, что не буду, насколько вообще было возможно говорить под рисперидоном. Но ее это не останавливало, и она буквально пихала мне под нос несчастную бумагу на прививку. Я не выдержал и крикнул, что не буду. Это максимум, что я мог сделать, ведь я уже понял, что со мной станет, если я начну злиться.

Когда она поняла, что я еле сдерживаю себя от агрессии даже в таком состоянии, она начала смеяться надо мной. Говорила, что моя мать отдала мою собаку пока я здесь, что я ужасный п******л, что я жалкий, никому не нужен и кого я вообще пытаюсь напугать (это про старые порезы на руках). Конечно же, я знал, что нельзя злиться. Все, что я мог, это расплакаться, ведь эти слова убивали, и им еще помогал нейролептик в моём организме.

Лечение и условия в Алексеевской

Мне отменили рисперидон и назначили по четыре таблетки за раз сонапакса и по одной целой сразу амитриптилина. Им снова все равно, сдохнешь ты от такой дозы или нет, есть у тебя побочки и непереносимость или нет.

Мне передали вещи: сменная одежда, книжка, зубная щетка, паста. Только мне ничего из этого не отдали — помаячили перед глазами моим портфелем и потом куда-то унесли. Оставили только книгу.

В конце дня у меня уже начался злокачественный нейролептический синдром: меня трясло и зажимало шею, заламывало руки. Я знал, что это именно он и отчего он, ведь у меня такое уже было. С горем пополам поспав, утром я проснулся и понял, где я нахожусь. В палате было 12 стоящих рядом друг с другом коек, кто-то качался на кровати туда-сюда, кто-то плакал, кто-то спал и все они друг на друга орали, потому что мешают.

Я вышел в коридор, там сидела бабушка лет восьмидесяти. Как я понял со слов медсестёр, у неё бессоница, а утром и днем она спит в кресле в коридоре. Чтобы восстановить ей режим, они вечно ее толкали в этом кресле, орали ей на ухо, швыряли в нее падающее покрывало, которым она укрывалась, когда спала.

Видимо, потом ей надоело и она хотела встать, чтобы спать в палате. Было ежу понятно, что ходит она очень плохо, но на такой жест с ее стороны, медсестры только с силой бросали её обратно в это кресло и продолжали орать на ухо: «Ты что, совсем тупая?! Хочешь голову разбить, чтобы на нас повесили твою смерть?! Вообще мозгов нет, тупая с**а?» Да, я цитирую. Я очень хорошо это помню, потому что безумно хотел заступиться. Сначала она молчала, и я думал, что она немая, но потом она жалобно сказала: «Я не глупая». Меня чуть изнутри не разорвало: так стало её жалко... А потом меня выгнали из коридора.

После больницы

Через несколько часов пришла медсестра и сказала идти собирать свои вещи: меня отпускают.

Я пролежал там три с половиной дня. Вещи мои, тот самый рюкзак, они потеряли и искать не хотели. Но через минут сорок нашли, пока психолог заставил проходить типичный тест на суицидальные мысли и депрессию.

В этой всей суматохе я забыл единственное, что мне оставили — книгу. Было очень обидно, учитывая, как я привязан к вещам, но вернуться туда за ней у меня просто не хватило смелости. И я купил новую.

Как меня выпустили? Я сам в шоке.

Моя бывшая позвонила в наркологическую клинику Василия Шурова — медийному дяде, у которого я был на приеме несколько раз. Они съездили к нему, и он рассказал как говорить с этими тварями, попутно печатая документы на перевод в его стационар.

Когда меня выпустили, я все еще был не в себе: меня потряхивало, ужасно кружилась голова, язык тяжело шевелился. Меня отвезли к Шурову на капельницы, чтобы убрать ЗНС [злокачественный нейролептический синдром — прим.ред.], потом я поехал домой. А на следующий день пошёл на работу.

«Спасибо большое» врачам, которым я больше никогда не скажу всей правды, которым я доверял и хотел верить. «Спасибо большое» за то, что я теперь боюсь пить таблетки, но без них мне очень плохо. Ну и «спасибо» за то, что я ловлю дикие психозы, если мне предлагают лечь в любую больницу.

Единственный плюс, который я извлек из этой истории, — это скандал с комиссией в ПНД, после которого мне все же дали инвалидность, которую я ждал два года. Надеюсь, не отнимут.