...

В одно из прошлых сообщений я писал о том, какое влияние оказало российское пространство на Алистера Кроули в его путешествии. Действительно, свои пожалуй самые важные творения, такие как "Гимн Пану" и "Гностическая месса" Кроули написал путешествуя по России, отметив свое странствие важнейшим эссе "Сердце Святой Руси", которое мы подробно разобрали.

Сейчас я хочу поговорить о влиянии русской мысли на другого титана - Карла Юнга. Вообще наблюдая сходства в стиле и образе различных мыслителей, одним из самых интригующих моментов для нас всегда является вопрос - это совпадение - это результат общего поля коллективного бессознательного, или сознательное заимствование? Но в случае Юнга, совпадения с русскими мыслителями однозначно - Юнг прекрасно был с ними знаком.

Огромное влияние на Юнга в процессе формирования доктрины (как раз во время разрыва с Фрейдом) оказал Эмилий Метнер, брат знаменитого композитора Петра Метнера и завсегдатай Ивановской "Башни". Приехав к Юнгу лечиться от тяжелого невроза (он не мог слушать музыку) Эмилий стал близким другом и единомышленником Юнга, так что в их общении Метнер выступил главным информантом для Юнга в отношении влияния русской мысли серебрянного века. Потом, Метнер написал одно из самых глубоких эссе "Портрет в зеркале взаимного узнавания" которое было опубликовано в альманахах "Новой весны" изданной Валерием Зеленским.

Давайте посмотрим, какие заимствования из русской мысли были сделаны Юнгом в тот период.

Прежде всего - это концепция символа. Русский символизм, в лице Мережковского, Белого, Иванова самым тщательным образом разработал концепцию Символа, прежде всего как того, что примиряет и соединяет противоположности в нечто третье. Так в трилогии Мережковского "Христос и Антихрист" важнейшим нервом повествования является конфликт плоти и духа, который интегрируется через "третье начало" символического. Символ, как примиряющее противоположности начало, встречается в работе Андрея Белого "Символизм как миропонимание". В пику Фрейдовскому учению, в котором символы "это не более, чем знаки сублимации либидо, Юнг рассматривает Символ, как живое и самоценное начало психической жизни не сводимое к аллегории и знаку. В работе "Либидо: метаморфозы и символы", которая была переломной для самого Юнга в его обретении индивидуального голоса, Юнг даже упоминает неизвестные на западе романы и эссе Мережковского и его понимание символа.

Другая, важнейшая, для юнгианской психологии идея - это идея бессознательного Бога, Бога нуждающегося в искуплении человеком, Бога зависящего от магистерия человека. Именно здесь, Юнг поднимается на воистину высочайший уровень метафизики, говоря новое слово. Конечно зародыш этой идеи можно проследить у целого ряда мистиков и визионеров, начиная от гностиков. Однако в полной и завершенной форме, впервые эта идея звучит у Максимильяна Волошина в его поэме "Путями Каина", где на вопрошание Иова (а важнейшая работа Юнга это "Ответ Иову") следует ответ - "Я сам томлюсь огнем в твоей груди, как ты меня так я взыскую землю", иными словами, Волошинский "Левиафан" вполне мог бы стать поэтическим эпиграфом к самой важной работе Юнга, которая воистину является опорным пунктом юнгианской мысли.