***

На улице морозно и свежо, а под ногами хрустит снег, пока в фирменном пакете "Магнит" бьются друг об друга две стеклянные бутылки с молоком и шуршат завернутые в фольгу пирожки, которых напекла мама специально для Васильева. В целлофане записка "Для Ромы от тёти Лены", написанная аккуратным маминым почерком. Иногда казалось, что его мать любила даже больше, чем родного сына. Ромка, хоть и был ужасно противным, за прошедшие полгода уже успел стать своим. От этого все шутки, подколы и язвительные фразочки никуда не делись, но теперь ему периодически прилетали приветы от всей семьи Виногорских, с которыми тот успел познакомиться, когда они приезжали проведать сына и по совместительству брата. С собой у Ильи, помимо молока и пирожков, базовый набор продуктов, которых у них, скорее всего, нет, потому что Рома, со всей его любовью к готовке, продукты закупал редко. 

Пришлось вернуться в общежитие раньше, чем планировалось – это для соседа точно станет сюрпризом. Приятным или неприятным – одному богу известно, но ему в любом случае придётся с этим смириться. Сегодня Илья был в удивительно хорошем настроении: даже издеваться над Ромкой не хотелось. В планах было добраться до общежития и наконец-то спокойно отдохнуть, потому что в отчем доме это выходило едва-ли. 

В возвышающемся здании горят редкие огоньки в окнах. Илья машинально ищет глазами их комнату, чтобы понять, на месте Васильев или нет. К своему удивлению он обнаруживает приглушенный свет, который был бы и незаметен, если не вглядываться и нарочно не искать нужное окно. Мороз кусает румяные щеки и дышать становится тяжело: каждый вдох сопровождается жжением в носоглотке, но то не так важно. На пороге общежития сидит ласковый рыжий кот, которого все студенты любили подкармливать всякой всячиной, так что тот от голода не страдал. Виногорский юрко выудил из пакета с продуктами сосиску, снимая с неё упаковку и ломая на две части, протягивая их по очереди пушистику, припадающего к его рукам.

Котика приходится оставить, но он обязательно вернётся к нему позже. Хотелось даже забрать к себе, но, во-первых, за это он мог получить нагоняй от консьержки, а во вторых, такие решения нужно было обговаривать с Ромой. 

Илья шустро забежал внутрь, подпрыгивая и поправляя портфель на плече. На входе сидела та самая консьержка – Наталья Ивановна, роковая женщина! Но Виногорского встречает с добродушной улыбкой, спрашивая, как тот провел каникулы дома у родителей. Студент бросает ей в ответ пару вежливых слов и спешит к лестнице, потому что лифт, как обычно, сломан. Морально он был готов к тому, что теперь снова придётся устраивать ежедневную пешую пробежку на третий этаж, но вот физически – нет. Бог бы с ним. За пару минут он преодолевает томительное расстояние и размашистым шагом спешит в комнату. По пути в голову лезет мысль о том, что надо будет зайти к Феликсу и Юре. Тех мама тоже без презента не оставила. 

Он тихо, как лисица, подбирается к двери, ведущей в их обитель, как любил называть её Илья. Рука осторожно опускается на ручку и тянет её вниз. Закрыто. Странно. Обычно они закрывают комнату только тогда, когда идут спать. На улице уже темно, но часы показывают только семь вечера. Виногорский тянет руки к карманам, шарясь по ним и доставая звенящую связку из своего пуховика. Ключ входит в замок без проблем, тихо проворачиваясь до звонкого щелчка. Ладонь снова накрывает ручку и медленно опускает вниз, осторожно толкая дверь вперёд и оказываясь внутри. 

Здесь тихо и тепло, из глубины доносятся шорохи и струится мягкий теплый свет, который он видел с улицы. Обувь становится наряду с чужой парой ботинок. Он кидает ключи на тумбу и проходит дальше, всё ещё держа в руках пакет с продуктами. Шарф сползает с шеи, Илья, весь лохматый и красный, подходя к порогу спальни, набирает воздух в легкие и решается подать голос.

– Ты че, Аполлон, решил ограничить свой контакт с белым светом и даже меня не впуска... – он громко ойкает, выпуская пакет из рук, – Я, наверное, не вовремя…

Бутылки в пакете снова звенят, ударясь друг об друга. Им страшно везет не разбиться, кажется, удар смягчает вскрытая упаковка с сосисками. Глазам открывается картина, которую он явно не должен был видеть: перед Ромой на кровати, спиной ко входу, сидит Катя. Её молочную кожу едва перекрывает полупрозрачная сорочка, бретельки которой сползли почти до сгиба локтей. Илья отводит взгляд, отступая назад и скрываясь в прихожей. Его захлестывает волна жгучего стыда и чего-то ещё. Чего-то, что ощущается ужасно неправильно, но не контролируется и никуда не исчезает. Оно просто есть и всё. Виногорский думает, что надо было предупредить Рому о своём приезде. Потом думает, что нужно было перекантоваться где-то до конца каникул. А затем вспоминает рыжие волосы, раскинувшиеся по веснушчатым плечам, и закусывает губу, громко, но неосознанно, хлопая дверью. В голове пусто, идти некуда. Возвращаться не хочется, хотя стыдно должно быть вовсе не ему. Оказаться в такой ситуации было странно. Ощущалось так, словно он застал Васильева за изменой, хотя на деле это было не так. Они просто друзья, соседи по комнате. Ни больше, ни меньше.

Единственный, кто приходит теперь в голову – Марк. Поэтому он совершенно без зазрения совести идёт к нему.

Илья стоит на пороге чужой комнаты весь мокрый, как щенок, с развязанным шарфом и обкусанными губами. На глазах почти наворачиваются слезы, и когда Марк открывает дверь, тот шумно втягивает в воздух и пытается отвести взгляд, но касание чужой руки заставляет глаза метнуться к тонким пальцам, а затем к лицу, которое выражает такой трепет и беспокойство, которые он никогда, кажется, не видел. Внутрь его затягивают настойчиво, но осторожно, явно боясь навредить. Тело пробивает мелкой дрожью. Илья глотает собственные вздохи, пытаясь сказать хоть что-то. Эйдельштейн молча проводит его к кровати, сажая на чистое постельное, совершенно не обращая внимания на то, что тот в уличной одежде. 

Марк стаскивает с друга куртку и сам плюхается на кровать рядом с Ильёй, хлопая по своим коленям в приглашающем жесте. Он без слов понимает, что от него требуют. Скорее даже не требуют, а просят. Умоляют. Умоляют побыть рядом, погладить по голове и успокоить. Умоляют направить его эмоции в другое русло, потому что сам он справляться явно перестал.

Рыжая голова опускается на чужие колени. Тоненькие пальцы вплетаются в кудри, успокаивающе перебирая их и давая молчаливое согласие на то, чтобы стать этим вечером его утешением. Виногорский размыкает губы, хватая ими воздух и пытаясь сказать хоть что-нибудь, даже если от него этого не требуют. 

– Там Рома. С Катей, – он поднимает светлые глаза на Марка. Губы сжимаются в тонкую бледную линию.

Он заводится пуще прежнего, на ладонях остаются белые полумесяцы от ногтей. Он просто ненавидит их. И Катю, и Рому, и всех из них вытекающих. Ненавидит их счастье. 

До мозга костей ненавидит, поэтому тянется к чужому лицу и накрывает губы Марка своими. Ему отвечают. И не важны теперь ни Рома, ни Катя.