* * *

* * *

13 min read

Я шел обратно при свете луны, чувствуя себя ничтожным и маленьким. Отца я нашел в пабе, там же, где и оставил. Перед ним стояла тарелка с холодным бифштексом и подливой, которая успела превратиться в застывший жир.

— Смотрите, кто вернулся, — протянул он, когда я подсел к нему. — Я охранял твой ужин.

— Я не голоден, — ответил я и рассказал ему то, что узнал о дедушке Портмане.

Вместо того чтобы удивиться, отец рассердился.

— Подумать только, он ничего мне об этом не рассказывал, — пробормотал он. — Ничего и ни разу.

Я понимал его гнев. Одно дело, когда дед скрывает что-то от внука, и совсем другое, когда отец утаивает что-то очень важное от сына, и делает это в течение долгого времени.

Я попытался направить разговор в более оптимистичное русло.

— В это трудно поверить, ты согласен? Во все, через что ему пришлось пройти.

Отец кивнул.

— Вряд ли мы когда-нибудь узнаем о том, что он пережил.

— Дедушка Портман умел хранить тайны.

— Шутишь! Этого человека в эмоциональном плане можно сравнить только с Форт-Ноксом[8].

— И все же, возможно, это кое-что объясняет. Почему он вел себя так отстраненно, когда ты был маленьким? — Папа резко вскинул голову, и я понял, что должен как можно скорее пояснить, что имею в виду, или меня обвинят в том, что я себе слишком много позволяю. — К этому времени он успел уже дважды потерять семью. Первый раз в Польше, а потом здесь, когда утратил приютивших его людей. Так что, когда на свет появились ты и тетя Сьюзи…

— Обжегшись на молоке, он начал дуть на воду?

— Я серьезно. Тебе не кажется, что это может указывать на то, что он все-таки не обманывал бабушку?

— Не знаю, Джейк. Я, вообще-то, не верю, что в жизни можно что-то объяснить так просто. — Он медленно выдохнул, и от его дыхания внутренняя поверхность бокала с пивом мгновенно запотела. — Но мне кажется, я знаю, что все это объясняет. Я говорю о близости между тобой и дедушкой.

— И что же?

— Ему потребовалось пятьдесят лет, чтобы преодолеть страх утраты семьи. Ты появился как раз вовремя.

Я не знал, что ему на это ответить. Как можно сказать «Мне очень жаль, что твой папа тебя не любил» собственному отцу? Я не мог этого сказать, поэтому просто пожелал ему доброй ночи и поднялся наверх.

* * *

Всю ночь я ворочался с боку на бок, не находя себе места. У меня не шли из головы письма — послание «от другой женщины», которое в детстве нашли папа и тетя Сьюзи, и второе — от госпожи Сапсан, обнаруженное мной всего месяц назад. Мысль, которая не давала мне уснуть, сводилась к следующему: «Что, если речь идет об одной и той же женщине?»

Штемпель на письме госпожи Сапсан был проставлен пятнадцать лет назад, хотя, судя по всему, взрыв отправил ее куда-то в стратосферу еще в тысяча девятьсот сороковом году. Я считал, что все это означало либо то, что дедушка переписывался с мертвым человеком, — а поверить в это было достаточно сложно, — или же письмо было вовсе не от госпожи Сапсан, а от кого-то, скрывающегося под ее именем.

Зачем кому-то скрывать свою личность в письме? Это мог сделать только человек, которому было что скрывать. А именно — другая женщина.

Что, если единственным открытием в этой поездке является то, что мой дед был прелюбодеем и лжецом? Находясь у последней черты, он пытался рассказать мне о смерти своей приемной семьи или признаться в супружеской измене? Возможно, и то и другое? Правда могла заключаться в том, что к тому времени, как он повзрослел, его семью разметало в клочья столько раз, что он просто не знал, как строить семейные отношения или хранить им верность.

Впрочем, все это оставалось лишь догадками. Что это означало на самом деле, я не знал, и спрашивать мне было некого. Все, кто мог знать ответы на мои вопросы, давно умерли. Менее чем за сутки поездка сюда утратила смысл.

Я уснул тревожным сном. На рассвете меня разбудили какие-то звуки. Повернувшись на бок в поисках источника шума, я резко сел на постели. На краю журнального столика, не сводя с меня глаз, сидела большая птица. Ее гладкая голова была покрыта серыми перьями. Перебирая лапами, она передвигалась то вправо, то влево, как будто пытаясь получше меня разглядеть, и при этом громко стучала когтями по полированной поверхности столика. Застыв от удивления, я смотрел на птицу, спрашивая себя, не сон ли это.

Я позвал папу, и при звуке моего голоса птица взлетела. Я закрыл рукой лицо и отвернулся, а когда решился взглянуть снова, птица уже исчезла в открытом окне.

В комнату, протирая глаза, ввалился отец.

— Что случилось?

Я показал ему следы когтей на столике и опустившееся на пол перо.

— Бог ты мой, как странно! — произнес он, крутя перо в пальцах. — Сапсаны никогда не подлетают так близко к людям.

Я подумал, что ослышался.

— Ты сказал сапсаны?

Он показал мне перо.

— Разновидность сокола, — пояснил он. — Сапсан. Удивительное создание. Самая быстрая птица на земле[9]. Они так молниеносно скользят в воздухе, что мигом исчезают из виду, напоминая оборотней.

Название птицы, похоже, было простым совпадением, но у меня в груди зародилось странное чувство, от которого мне никак не удавалось избавиться.

За завтраком я задавался вопросом, не преждевременно ли я сдаюсь. Хотя все, с кем я мог поговорить о дедушке, давно умерли, в моем распоряжении по-прежнему оставался дом. Я ведь осмотрел лишь очень малую его часть. Если в нем и хранилась какая-то информация о дедушке Портмане, например в форме писем, фотоальбома или дневников, все они должны были истлеть несколько десятилетий назад. Но мне надо было в этом убедиться. Я знал, что если покину остров, не сделав этого, то буду жалеть о своем бездействии до конца жизни.

Вот так человек, который всегда боялся кошмаров, домовых и привидений и который Видел То, Чего На Самом Деле Не Существует, сумел уговорить себя совершить еще одну вылазку в заброшенный и почти наверняка населенный призраками дом, где больше десятка детей нашли когда-то свою безвременную смерть.

Глава пятая

Я вышел из паба в какое-то нереально прекрасное утро. Мне показалось, что я очутился на одной из тех фотографий, которые подвергают безжалостному монтажу, чтобы затем загрузить в компьютер в качестве обоев для рабочего стола. Передо мной простирались улицы живописно обветшалых домиков, постепенно переходящие в лоскуты зеленых полей, которые кто-то будто сшил зигзагами серых каменных стен. Картину венчали скользящие по небу белые облака. Но вдали, за домами, полями и разбредшимися по ним овцами, похожими на комочки сахарной ваты, возвышался горный кряж, облизываемый языками густого тумана. Теперь я уже знал: там заканчивается солнечный свет и начинается угрюмый мир сырости, холода и полумрака.

Я преодолел кряж и сразу попал под дождь. И тут же осознал свою ошибку: я забыл обуться в резиновые сапоги, а тропинка стремительно превращалась в ленту непролазной грязи. Но я предпочитал вымокнуть, чем вернуться домой и в итоге взобраться сюда дважды за одно утро. Поэтому наклонил голову и, пряча лицо от дождя, зашагал вперед. Вскоре я миновал хижину, в которой сгрудились, спасаясь от холода, овцы, а затем пересек призрачное, молчаливое, укутанное в саван тумана болото. Я думал о древнем (две тысячи семьсот лет!) обитателе кэрнхолмского музея и спрашивал себя, сколько еще подобных ему юношей отдали свои жизни за обещание рая и теперь лежат на дне этих болот, застыв между вечной юностью и смертью.

К тому времени как я подошел к детскому дому, то, что начиналось как легкая морось, превратилось в настоящий ливень. У меня не было времени разглядывать заросший двор, размышляя над его зловещей атмосферой. Дверной проем без двери поглотил меня, как склеп. Вздувшиеся от сырости половицы слегка просели под моим весом. Я немного постоял, выкручивая рубашку и стряхивая воду с волос. Обсохнув, насколько это было возможно, то есть совсем незначительно, я приступил к поискам. Я и сам не знал, что ищу. Коробку писем? Нацарапанное на стене дедушкино имя? Все это казалось мне маловероятным.

Я бродил по дому, поднимая пачки старых газет, заглядывая под стулья и столы. Воображение рисовало мне ужасающие сцены, и я опасался набрести на гору одетых в обуглившееся тряпье скелетов. Однако все, что я увидел, — это лишенные стен, заросшие грязью и плесенью комнаты, в которых гулял ветер и беспрепятственно хозяйничала сырость, заставляя усомниться в том, что когда-то тут жили люди. Отчаявшись найти что-либо на первом этаже, я подошел к лестнице, зная, что на этот раз мне придется ее преодолеть. Вот только в каком направлении? Вверх или вниз? Против того, чтобы подниматься наверх, имелся мощный аргумент: это лишило бы меня возможности поспешного бегства от незаконных жильцов, вампиров или любой другой угрозы из тех, что неустанно сочиняла моя разыгравшаяся фантазия. Единственное, что мне оставалось в случае нападения, — это выброситься из окна второго этажа. Впрочем, спуск в подвал подразумевал сходную проблему. Кроме того, там было темно, а фонарь я с собой не прихватил. Так что пришлось подниматься наверх.

Ступени содрогнулись, протестуя против неожиданной нагрузки целой симфонией скрипов и стонов, но тем не менее достойно выдержали мой вес. То, что я обнаружил наверху, по сравнению с разгромленным первым этажом, напоминало «капсулу времени». Комнаты, расположившиеся вдоль длинного, с отслаивающимися обоями коридора, сохранились на удивление хорошо. В одном или двух местах, там, где сквозь разбитое стекло в комнату проникал дождь, я заметил плесень. Но обстановка большинства помещений, несмотря на покрывающий ее толстый слой пыли, показалась мне почти новой. Вот отсыревшая рубашка, небрежно переброшенная через спинку стула, вот усеявшая тумбочку мелочь. Время как будто остановилось в ту ночь, когда здесь погибли дети, сохранив все таким, как было при их жизни.

Я переходил из комнаты в комнату, подобно археологу изучая их содержимое. В коробке покрывались плесенью деревянные игрушки, на подоконнике лежали выгоревшие от солнца многих тысяч дней цветные карандаши… Вот домик, а внутри — куклы, отбывающие пожизненное заключение в своей нарядной и уютной тюрьме. В скромной библиотеке сырость изогнула книжные полки в косые улыбки. Я провел пальцем по облезлым корешкам, как будто выбирая, что бы мне почитать. Тут была классика вроде «Питера Пэна», а также «Таинственный сад» — сборник рассказов, написанных авторами, имена которых история отправила в забвение. Учебники латыни и греческого. В углу сгрудились старые парты. Я понял, что нахожусь в классной комнате, в которой когда-то царила госпожа Сапсан.

Я повернул ручку двустворчатой двери, но она разбухла от сырости и не поддалась. Я разбежался и толкнул ее плечом. Створки с хриплым визгом распахнулись, и я влетел головой вперед в следующую комнату. Поднявшись на ноги, я огляделся и понял, что эта спальня могла принадлежать только самой госпоже Сапсан. Она напомнила мне одну из комнат в замке Спящей Красавицы. В настенных подсвечниках красовались оплетенные паутиной свечи, туалетный столик с зеркалом был уставлен хрустальными флаконами, а большую часть комнаты занимала гигантская дубовая кровать. Я представил себе тот последний раз, когда она здесь спала; как она вскочила посреди ночи, заслышав вой предупреждающих сирен, и, собрав сонных, едва успевших накинуть пальтишки детей, повела их вниз…

Было ли вам страшно? — мысленно спрашивал я ее. — Слышали ли вы, как приближаются самолеты?

У меня возникло странное ощущение, что за мной наблюдают, что дети все еще находятся здесь, подобно мальчику из болота сохранившись внутри этого дома. Я чувствовал, что они смотрят на меня из трещин в стенах.

Я перешел в следующую комнату. Сквозь грязное оконное стекло сюда проникал тусклый свет. Лепестки бледно-голубых обоев опустились на две небольшие кровати, все еще застеленные пыльными простынями. Каким-то образом я понял, что это была комната моего дедушки.

Зачем ты меня сюда прислал? Что я должен был тут увидеть?

Вдруг я заметил что-то под одной из кроватей и опустился на колени, чтобы рассмотреть предмет поближе. Это оказался старый чемодан.

Это твой чемодан? С ним ты стоял на платформе, в последний раз глядя на лица родителей и чувствуя, как от тебя ускользает твоя прежняя жизнь?

Я вытащил чемодан и занялся потертыми кожаными ремнями. Они расстегнулись легко, но, не считая семейства дохлых жуков, в чемодане ничего не обнаружилось.

Я тоже чувствовал себя опустошенным. А еще испытывал странную тяжесть, как будто планета стала вращаться быстрее, усиливая гравитацию, притягивая меня к полу. Совсем обессилев, я опустился на кровать (возможно, его кровать?) и по какой-то непонятной причине вытянулся на пыльных простынях, глядя в потолок.

О чем ты думал, лежа здесь по ночам? Тебе тоже снились кошмары?

Я заплакал.

Когда умерли твои родители, ты об этом узнал? Ты это почувствовал?

Я плакал все отчаяннее и не мог остановиться.

Я не мог остановиться, думая о самом худшем, давая все новую пищу своему отчаянию. Мой плач превратился в рыдания, прерывающиеся судорожными вздохами. Я думал о том, как умерли от голода мои прадедушка и прабабушка. О том, как огонь печей поглотил их истощенные тела, и виной тому — ненависть людей, которые даже не знали их. Я думал о том, как жившие в этом доме дети сгорели или разлетелись на куски, потому что пилот, которому не было до них никакого дела, нажал на какую-то кнопку. И о том, как у моего деда отняли семью, и поэтому мой папа вырос, чувствуя себя так, как будто у него не было отца. А теперь я страдал от острого стресса и ночных кошмаров и, сидя в полуразрушенном доме, заливал собственную рубашку горячими и совершенно бестолковыми слезами. Все это из-за нанесенной семьдесят лет назад жуткой травмы, которая перешла ко мне подобно отравленному наследству, и чудовищ, с которыми я не мог сразиться, потому что все они умерли, и их уже нельзя было ни убить, ни наказать, ни урезонить. По крайней мере моему деду удалось вступить в армию и отправиться на войну с ними. А что мог сделать я?

Когда слезы иссякли, в голове ударами молота застучала боль. Я закрыл глаза и прижал веки костяшками пальцев, пытаясь хоть немного облегчить жжение. Когда я отпустил веки и снова открыл глаза, с комнатой произошли волшебные перемены. Теперь в окно светил одинокий луч солнца. Я встал, подошел к треснувшему стеклу и увидел, что снаружи одновременно светит солнце и идет дождь. Мне всегда нравилась эта погодная аномалия. Мама называет ее «сиротскими слезами». Серьезно! Потом я вспомнил, как говорит об этом Рики («Дьявол бьет свою жену!»), расхохотался и почувствовал себя немного лучше.

Потом в быстро угасающем солнечном луче я увидел кое-что, чего не заметил раньше. Это был сундук, по крайней мере его угол, торчащий из-под соседней кровати. Я подошел и откинул край простыни, почти полностью скрывавший что-то от моего взгляда.

Передо мной был внушительных размеров морской сундук, запертый на ржавый навесной замок. Он никак не мог быть пуст! Кто запирает пустые сундуки? Мне казалось, что он громко кричит: «Открой меня! Я полон тайн!»

Я схватил его за бока и потянул на себя. Он не сдвинулся с места. Я потянул еще раз, уже сильнее, но он не поддался ни на дюйм. Я не мог понять, он действительно такой тяжелый или поколения пыли и влаги приклеили его к полу. Я встал и несколько раз пнул его ногой. Судя по всему, это подействовало, потому что очередная попытка увенчалась успехом, и мне удалось сдвинуть его с места и постепенно вытащить из-под кровати, подобно тому, как мы обычно передвигаем холодильники, — переставляя по очереди противоположные стороны и оставляя на полу извилистые царапины. Я подергал замок, но, несмотря на покрывающий его толстый слой ржавчины, он был неумолимо прочен. Я подумал, что где-то поблизости может храниться ключ, но после минутных размышлений отказался от идеи поисков, которые могли растянуться на несколько часов. В любом случае замок так заржавел, что ключ скорее всего окажется совершенно бесполезным. Я понял, что мне придется взломать замок.

Оглядевшись вокруг в поисках подходящего инструмента, я нашел в одной из соседних комнат сломанный стул, открутил от него ножку и, подобно палачу, с размаху ударил. Я колотил по замку до тех пор, пока ножка не сломалась. У меня в руках остался жалкий растрескавшийся обломок. Я осмотрел комнату, надеясь найти что-нибудь попрочнее, и быстро обнаружил на одной из кроватей разболтавшуюся перекладину перил. После нескольких ударов ногой она с громким звоном упала на пол. Просунув перекладину в дужку замка, я сильно потянул ее на себя. Безуспешно.

Я налег на нее всем весом, оторвав ноги от пола. Сундук жалобно скрипнул, но и только.

Это меня всерьез разозлило. Я злобно пинал сундук и продолжал изо всех сил тянуть за перекладину. Я чувствовал, как вздуваются вены у меня на шее. Открывайся, черт тебя подери! — орал я. — Открывайся немедленно! Наконец-то я нашел предмет, на который можно было излить скопившееся в моей душе отчаяние. Дедушка умер, и я уже не мог заставить его поделиться со мной своими тайнами, зато я мог извлечь их из этого старого сундука.

А потом палка выскользнула у меня из пальцев и я с размаху рухнул на пол. У меня даже дыхание перехватило. Я лежал на спине и, пытаясь вздохнуть поглубже, смотрел в потолок. «Сиротские слезы» иссякли, и снаружи шел обычный унылый дождь, разве что еще более сильный. Я подумывал о том, чтобы вернуться в поселок за кувалдой или ножовкой, но это неизбежно породило бы вопросы, отвечать на которые у меня не было никакого настроения.

И тут мне в голову пришла блестящая мысль. Если найти способ разбить сундук, то о замке можно вообще не беспокоиться. А какая сила способна превзойти мои явно недоразвитые мышцы плечевого пояса и принести результат в деле, где все мои хилые атаки потерпели поражение? Гравитация! В конце концов, я находился на втором этаже. Мне ни за что на свете не удалось бы поднять сундук достаточно высоко для того, чтобы сбросить его из окна, но перила-то на лестничной площадке давно обрушились. Все, что мне оставалось сделать, это протащить сундук по коридору и спихнуть его вниз. У меня не было уверенности, что его содержимое переживет удар о пол первого этажа, зато это позволило бы мне узнать, что же там находится.

Я скрючился и начал толкать этого упрямого гиганта к двери. Мне удалось преодолеть несколько дюймов, после чего металлические ножки вонзились в мягкий пол, и сундук замер на месте. Но меня было уже не остановить. Я зашел с другой стороны, ухватился за замок и дернул что было сил. К моему немалому удивлению, сундук продвинулся сразу на два или три фута. Наверное, моя суета, бесконечные приседания, рывки и пыхтение, сопровождаемые оглушительным визгом металла по дереву, выглядели не слишком грациозно, но спустя всего несколько минут я и мой мучитель выбрались в коридор и фут за футом начали продвигаться к лестнице. Я обливался потом, но меня увлек своеобразный ритм этой работы.

Наконец я дотолкал сундук до цели и с неприлично громким кряхтеньем вытащил его вслед за собой на площадку. Тут он заскользил гораздо быстрее и после нескольких толчков оказался на самом краю. Достаточно было коснуться его, и он полетел бы вниз. Но я хотел видеть, как он разобьется. В этом заключалась моя награда за усилия. Поэтому я выпрямился и осторожно подошел к краю площадки, откуда был виден пол мрачного коридора первого этажа. Затаив дыхание, я коснулся сундука ногой.

На мгновение он заколебался, задрожал на краю забвения, а потом решительно накренился вперед и полетел вниз, живописно кувыркаясь в полете, словно звезда балета, исполняющая причудливый танец. Раздался невероятный грохот, от которого весь дом затрясся, выстрелив в меня столбом пыли, — мне пришлось ретироваться вглубь коридора, закрыв лицо руками. Минуту спустя я вернулся и, глянув вниз, вопреки своим чаяниям увидел не груду деревянных обломков, а дыру в форме сундука, зияющую в досках пола. Пробив их, сундук отправился прямиком в подвал.

Я помчался вниз и, упав на живот, осторожно подполз к самому краю дыры так, словно это была прорубь на тонком льду. Пятнадцатью футами ниже, в пыльном полумраке лежало то, что осталось от сундука. Он раскололся подобно гигантскому яйцу, и его обломки перемешались с раскрошившимися досками пола. По всему подвалу рассыпались клочки бумаги. Похоже, я действительно обнаружил ящик писем! Я прищурился и всмотрелся повнимательнее. На клочках было что-то изображено — лица и тела. И тут я понял, что смотрю не на письма, а на фотографии. Множество фотографий. Я не на шутку разволновался, но тут же похолодел, потому что мне в голову пришла ужасающая мысль.

Мне придется туда спуститься.