***

— Вы видели скрипача?

— Вы слышали скрипача?

— Вы знаете о скрипаче?

— А кто он?

— А что он?

— А где это?

Нет.

Город последних мразей. Город серый и город хмурый.

Крепость, рубеж империи, между прочим. Форпост в диком поле, где первый узник тюрьмы — крестьянин, за которого не смогли поручиться.

Где здание, служившее концлагерем, переоборудовали под СИЗО, а считай напротив, по другую сторону дороги и чуть-чуть дальше — братская могила военнопленных, на которой так и не построили стадион.

Где на самой окраине, близ чёрных лесов, так до сих пор и стоит недостройка роддома, с крыши которого прыгают на канатах.

И где повсюду в центре можно наткнуться на курсовые и дипломные работы студентов и  студенток академии дизайна и искусств.

Торговый узел на берегах двух почти что иссохших рек. Болото, куда приезжают умирать.

Узнали, да?

Нуждаюсь ли Я в представлении?

Ей-ей, видит небо, здесь привечают искусство, открыты всякому путнику.

Прекрасный город, к которому так охотно стекается новая кровь. Где злое и неприветливое прикрывается маской яркого, а из детей — только мёртвые: на заброшках, по квартирам и сквотам.

Город брошенных.

Город родных.

Молодых и злых.

Говорят, душа города воплощается в его статуях — и, что же, у нас их есть. Вот я, например, седой и в дряхлых лохмотьях.

Вот Ника — расправила крылья, поднимает над головой меч.

Сын божий раскидывает ладони, и в них зарождается свет.

Григорий Савич открывает книгу, кладёт на страницу руку.

Отец Фёдор хмурится, поправляет фуражку.

Тарас Григорьевич разминает плечи.

Казак Харько усмиряет коня и вскидывает копьё.

Был с нами ещё один, но того убрали, а доживи он до наших дней — ей-ей бы проклял. Вас бы первых и проклял, тех, кто сюда пришли.

Куда идёте вы против тех, кто стоял на этой земле веками. Кто видел здесь такой ад, что вам — пока что, пока — ещё и в кошмарах не снился?

Не знаете. Ох, не знаете и не догадываетесь, что эти земли ото дня своего заселения пропитаны насквозь кровью, что места наши — обитель чудищ, что зло — чистейшее, первородное — его не то, что не изгоняли, его культивировали и славили — и не прятали, не держали в узде.

Но вы маленькие, наивные. И такие крикливые, совсем непуганные.

Что ж, пан Шевченко, а, атаман Харько — покажем братишкам, как оно, с русским миром?

Ей-ей, поднимаются мёртвые крепостные, выходят на берег Лопани утопленницы с мёртвыми младенцами на руках. Стягивается гордый казачий полк, все на дохлых костлявых клячах, с мечами и пиками, пусть и ржавыми, а жадными до крови глупцов. 

Книжники готовятся к службе, Спаситель даёт знамение на новый крестовый поход.

Ника Победоносная — прекрасная в своей праведной ярости — готова вести наше воинство.

Видит Небо: как давно я молчал. Ну да и ладно: обрёл здесь дом в спокойное, мирное время.

«Вы слышали скрипача?»

Услышьте.

Проклятое войско мёртвых — не выдуманных, не каких-то богов, а всех тех, кто похоронен на этой земле, — моя игра посвящается вам.

Смычок высекает из струн первую ноту-искру, и я говорю: те, кто брошены гнить в уже давно разрушенных тюрьмах — восстаньте!

Низкий звук, как ещё призыв: те, кто сложены в братских могилах — восстаньте!

И финальный аккорд, посвящённым злым молодым: те, кто умер, едва лишь родившись — восстаньте!

Наши статуи, наши призраки, наши души — униженные и брошенные, бесславные и забытые, истлевшие — и весёлые.

Мы — готовы.

Идите, идите к нам.

И так говорю я, как выбито на вратах:

Добро пожаловать!

Харьков приветствует вас.