-…

Мы впервые познакомились, когда она стояла на балконе. Вечеринка в честь Нового года только закончилась, наши одноклассники и одноклассницы всё ещё продолжали танцевать по кабинету, разбрасывая конфетти, а она стояла и смотрела вниз, на землю. Луна светила ей прямо в глаза, превращая зрачки в кошачьи. Луна светила ей прямо в глаза… В эти странные, почти что белые глаза с оттенком моря… Руки крепко держали поручень балкона… Дыхание было размеренным и каким-то тихим — не сравни с музыкой, нападающей на меня из кабинетов справа и слева.  

—Ты в порядке? 

Я поднял взгляд к ней. Опять воцарилась тишина. 

— Да, а ты? Что такое? 

— Ничего, просто удивительно, что кто-то отбился от лагеря веселья и решил побыть один, — её губы зашевелились, коснулись одна другой. — Я — Даша, кстати. 

—Богдан, — флегматично отозвался я и подал ей руку для короткого прикосновения.

Ладонь девушки была мягкой, но на ней тянулась целая веретеница шрамов, новых и старых. Мы немного неловко потоптались на месте, неуверенные, что делать дальше. Я не особенно хотел говорить; Даша же, наоборот, по-моему, горела желанием сказать ещё хоть что-то. Музыка давила нам на уши, почти что оглушала. Ночь была чистой. Снег падал на землю и сразу же таял, испуганный грубостью асфальта. 

— Из какого ты класса? 

— Из десятого. 

— А я — из одиннадцатого.

И снова тишина. 

Я уставился вперед, стараясь не замечать на себе жарких глаз незнакомки; ветер чуть растрепал мои чёрные волосы, закрутил завитки наверх, будто маленький нимб. 

— Мне нравится твоя улыбка, — как бы между прочим сказала Даша и чуть прикусила язык. 

Это удивило меня настолько, что я позволил себе насупить брови:

— Улыбка? Ты её даже не видела. 

— Да, но я могу её представить. Я знаю таких людей, как ты. Вы улыбаетесь кончиками губ, зрачками глаз, — и всё вокруг вдруг замирает, застывает, раскачивается в дивном танце…

— Ого, вот оно как. Не замечал.

Даша схватилась двумя руками за поручень, чтобы затем запрыгнуть на него и переплести ноги. Мы пересеклись взглядами и они зацепились друг за друга на целую секунду. 

Голубизна её глаз неожиданно оказалась чересчур глубокой для меня, и я, чуть напуганный самого существования этой девочки, сделал несколько шагов назад.

— Ты любишь Новый год? — вдруг спросила она и стала слегка раскачиваться взад-вперед, как стрелка на поломанных часах в актовом зале. 

— Нейтрально к нему отношусь, у меня нет любимого праздника. А ты? 

— Люблю. Столько чудес обычно происходит в это время… 

— Хах, — я усмехнулся и выдохнул через нос. — Вообще-то, никаких чудес не происходит. Это просто обычные вещи, которые могли бы случиться в любое время — тут дело в значении, которое люди этому придают.

Девочка пожала плечами и замолчала. Похоже, ей не очень понравился мой ответ, или, может, она хотела, чтобы я проявлял к ней больше интереса, не знаю… Так или иначе, мы оба погрузились в тишину. Где-то вдалеке гремела музыка. 

— Ну, пока! — заявила вдруг Даша, и, теперь уже окончательно преклонившись через балкон, спрыгнула вниз — благо дело, мы были на втором этаже. 

Я задышал чуть чаще, вглядываясь в её темную фигуру и пытаясь понять, в порядке она или нет — всё произошло так резко, что я даже не успел осознать, как эта чудачка оказалась внизу.

— Куда это ты? — чуть хриплым голосом поинтересовался я.

— Хочу словить немного снежинок. У меня не так много времени… 

И она, как пингвин, зашагала в противоположную от школы сторону. Подол её платья касался грязного асфальта, моментально пачкался, однако Даше, судя по всему, было всё равно. Я ничего на это не ответил, просто продолжил смотреть ей вслед; мне вдруг показалось, что всего этого не было на самом деле, что это мне только привиделось или приснилось. Вся эта ночь — череда громких звуков, чужих разговоров и секретов, выдернутых из дешевых сериалов детства, бесконечное количество мерцающих огоньков, которые слепили мне глаза — всё это смешалось в памяти, зазвенело сюрреализмом. 

***

Я думаю, мне стоило бы меньше говорить с ней и больше слушать. Или вообще не говорить, а только слушать.

Не только потому, что Даше вовсе необязательно было услышать ответ кого-то, чтобы продолжить, но и потому, что порой она вдруг рассказывала мне странные вещи — в начале многие из них я принял за бред сумасшедшего, однако затем… В них что-то было. Порой, когда мы сидели на траве — это было уже много позже нашей первой встречи — она игралась с ними, складывала вместе, выхватывала у прохожих, из своих потаенных мыслей, и тайны вселенной становились для меня всего лишь детскими считалочками. 

Впрочем, пускай я так редко по-настоящему осознавал смысл сказанного, я всё же был рад, что всё случилось так, как случилось, что она нашла меня снова тогда, в первый день марта, и предложила танцевать с ней вальс; и ещё больше я благодарен самому себе за то, что я не смог отказать Даше, что я вдруг решил согласиться — хотя и вовсе не хотел.

Может быть, если бы всего этого не было, я бы ни за что никогда не стал тем, кем она меня сделала.

Было третье мая, когда мы возвращались домой. Обычно нам было не по пути, и, более того, — обычно я старался избегать её, даже лишний раз не проходить мимо класса, — однако мои родители уехали в магазин, и мне надо было идти им навстречу. 

Даша догнала меня у поворота. На ней были темно-синие джинсы со звездочками и белый свитер; её волосы были заплетены в два хвостика, которые почти растрепались к концу школьного дня. Я знал: они пахнут весной, — той самой, когда взрослая жизнь подступает комком к горлу, и вдруг становится трудно дышать. Когда ты любишь каждый день и пытаешься схватиться за него твердой хваткой, а он убегает от тебя.

— Ты всегда так быстро ходишь, — чуть запыхавшись, пробормотала Даша, когда между нами не осталось почти никакого расстояния.

— Может быть, — без какого-либо желания ответил я и, даже не подождав, пока она отдышится, зашагал дальше.

— Погоди, погоди! За тобой не 

угнаться,  — послышался сзади звонкий голос. — Ой, точно! Я же хотела тебя спросить, ты на выходных свободен? Я собиралась позвать тебя гулять.

Я закатил глаза. У меня не было настроения.

— Почему именно меня?

— Потому что в этом городе все одинаковые. Ты другой, — Даша поравнялась со мной, её духи ударили мне в нос, почти залепили пощечину; на мгновение в груди у меня совсем не осталось воздуха. — тебя одного я не вижу насквозь.

— И хочешь это изменить? — я улыбнулся, а затем почти покраснел, глядя, как она смотрит на меня. 

— Пожалуй. Ты — моя последняя загадка. 

— А пирамиды больше тебя не волнуют? Или инопланетяне? По-моему, загадок помимо меня — довольно много. 

Она рассмеялась:

— Дурачок ты, Богдан. Есть разница между тем, на что я могу повлиять, если разгадаю, и нет. Что будет толку, если я узнаю, кто построил пирамиды? Одно только знание чего-то пугает, нам всегда нужно что-то с ним делать.

Я предпринял последнюю попытку отвертеться, хотя заранее понимал, что она будет провальной:

— Ладно, хорошо, допустим. Но как насчет экзаменов? Тебе не надо готовиться? 

Даша махнула свободной от рюкзака рукой:

— У меня слишком мало времени, чтобы тратить его на это.

— Ты вечно это говоришь. Что ты имеешь в виду?

В голосе у меня звенело раздражение. Из нас двоих поистине другой была она, и мы отличались настолько, что мне было сложно понять её. Даша пожала плечами. 

— Нет, серьёзно, что это вообще значит? Куда ты так спешишь? 

— Я никуда не спешу. Просто скоро это всё закончится, — спокойно ответила девочка и уставилась вперёд, будто боясь разглядеть осознание сказанного в моих словах.

— Что закончится? О чем ты? — продолжал спрашивать я, уже, правда, менее жестко. 

— О том, что десятого июня я со всем этим покончу, — Даша говорила четко и твёрдо. Слова теперь казались одновременно её и не её вовсе. 

На секунду я почти остановился: 

— Со школой, да?

Она посмотрела на меня и улыбнулась так, словно я был не самым сообразительным учеником, а она — моей учительницей:

— Нет, со всем. 

— Погоди, что? 

— Это не так важно. Я решила всё ещё в прошлом году.

— Решила что? Покончить… с… — я скривился, будто меня должно было вот-вот стошнить. Наконец, до меня дошло, о чем она говорила, и я испугался. —Собой?

— Можно это и так назвать. 

— «Можно это и так назвать»?! Ты издеваешься? Ты в своем уме? 

Внутри меня зашевелилась паника. Вот теперь всё сложилось в один большой пазл, вот теперь всё стало почти прозрачно. 

— Это мой дом, — вдруг вместо объяснения пролепетала Даша и, коротко коснувшись моей руки, побежала в сторону серой многоэтажки. 

Я хотел крикнуть «Подожди!», или что-то вроде этого, но у меня не вышло. Я хотел догнать её, остановить, узнать, почему она так решила, как дошла до подобной идеи и можно ли как-то отговорить её, но не вышло. 

Слова ушли за ней. 

Знание осталось без действия. 

Даша опять уходила от меня так, как тогда, на вечеринке, хрупкая, однако чересчур тяжелая для самой себя, и теперь уже весенний воздух раздувал наши волосы. Я смотрел за тем, как каштановые хвостики поднимаются вверх, как два флага, и сдерживался от того, чтобы не поднять свой — такого же цвета, как её свитер. 

***

Поэтому я и пошёл с ней гулять. 

Я подумал, что, если я поговорю с Дашей? Может, мне удастся её остановить? Договориться с ней? Но она была непреклонна. Я потратил все выходные, чтобы понять, в чем было дело, я потратил все выходные, чтобы взять её за руку и пообещать мне, что «конец» не произойдет, и ничего не вышло. 

Начало мая было теплым, но я знал, что скоро снова должно было похолодать. Всегда холодало, каждую весну, когда я думал, что будет иначе. 

Мы лежали под её любимым деревом. 

Я вдруг подумал, ей так не идет жизнь, которую она живет. Серая многоэтажка. Школа. Люди, которые слишком много говорят и не слушают. Недостаточное количество ярких цветов. Чувств. 

Я вдруг подумал, ей так не идет жизнь.

Может, она была права, что хотела всё это закончить. Может, где-то там, после смерти, был мир, который подходил ей куда больше. Мир, где было много слов и тишины. 

— Ты когда-то расскажешь мне, почему? — спросил я. Вечер лежал справа от меня. Даша — слева. 

— Нет, потому что и рассказывать нечего. 

Мы помолчали.

— Иногда я думаю, смерть должна быть лучше жизни, потому что в ней больше спокойствия, — вдруг сказала она. 

— Ты единственная, кто сказал бы так.

— Это почему?

— Потому, что другие люди не любят спокойствие, — тихо ответил я, ощущая, как мне становится как-то грустно и страшно одновременно. 

— А ты?

— Не знаю.

— Наверное, поэтому ты мне и нравишься, — спокойно произнесла Даша и облизнула губы. — Ты не выбираешь что-то одно. Ты живешь лучше.

— Я тебе нравлюсь? — тихо повторил я и сглотнул. Мне стало ещё страшнее.

— Да.

Это породило во мне идею; я отдышался и принялся заново убеждать её:

— Тогда почему бы тебе не остаться со мной? Не жить ради меня?

Она привстала на локте, её взгляд устремился вдаль. Я не знал, куда она смотрела, но понимал — там мне не было места. Никакая симпатия и никакая любовь не удержали бы Дашу.

— Худшая вещь, которую можно сделать по отношению к себе — жить ради кого-то другого. 

На этом мы закончили разговор. Оставшееся время никто из нас не произносил ни слова. Даже дыхание было тихим, почти незаметным. Мы думали каждый о своем, и я пытался убедить себя в том, что это будет плохой идеей — влюбиться в неё сейчас. Но из-за того, что она ускользала, уходила, убегала от меня, её образ затуманивался каким-то странным, нежным чувством. Вряд ли я по-настоящему мог ему противиться.

***

Май прошел быстро. Он показался мне мальчишкой с кучей газет, который пронесся мимо моего дома на велосипеде; у меня были новости, у меня была желтая пресса, но что толку? Я хотел увидеть этого мальчика. Я хотел побыть с ним дольше, а от него остался только лишь приятный весенний запах. 

Как и от Даши.

Я не забуду, никогда не забуду этот май… Ее глаза в свете Луны… Её волосы, мягкие, чудесные, длинные… Её походка.

Забавно, но я научился распознавать её шаги по одному только звуку; я полюбил её любимую группу и зачем-то купил билет на их концерт, а потом почти сразу же продал. 

Думаю, Даша была права. Люди ненавидят спокойствие. Особенно спокойствие чувств. Мы никогда не умеем просто ощущать, нам всё время нужно что-то думать об этом, портить любое счастье или влюбленность мыслями о будущем. 

Но любовь — это не про будущее или прошлое, это только про сейчас. 

Пока ты лежишь с ней в кровати, и лунный свет делает её глаза похожими на кошачьими, — вот это любовь. И больше ничего не надо, ничего, кроме этой минуты. Не надо даже вечности. Пусть останется секунда, секунда, когда ты ощущаешь себя любимым, — этого будет достаточно.

Я так никогда не сказал Даше про свои чувства. Боялся, что навсегда останусь с этим; что, если признаюсь ей, то признаюсь и себе тоже. Но она научила меня многим вещам. Научила в самом деле улыбаться уголками губ и зрачками. Не ждать момент.

И вот наступил вечер прощания. Это был холодный летний день; её волосы были распущены, и, когда дул ветер, они будто укрывали её. Мы стояли в начале улицы. 

— Поцелуй меня, — вдруг сказала Даша и взяла меня за руку.

Я посмотрел на неё:

— Что?

— У тебя ещё никогда не было первого поцелуя, так пусть он будет со мной.

Вечер опускался нам на плечи, и это напомнило мне о Новогодней вечеринке. 

— Чтобы ты ушла и я навсегда с этим мучился? — я покачал головой. — Ни за что.

Лицо напротив меня скривилось от боли:

— Ты поступаешь, как эгоист.

— А ты — нет? 

— Я забираю свою жизнь. В этом нет ничего эгоистичного, — Даша покачала головой.

— Какая-то часть этой жизни — и моя тоже. А какая-то— твоей мамы или твоего папы…

— Ты серьёзно решил прочитать мне нотации сейчас? — она сделала особый акцент на последнем слове, зная, что это причинит мне боль.

Ей этого хотелось.

Только так она могла бы убедиться, что я что-то чувствовал к ней. 

— Ладно, раз мне нельзя получить твой первый поцелуй, давай закончим здесь и сейчас. Ты ничего не хочешь мне сказать?

Я облизнул губы. Сглотнул комок, застрявший в горле.

— Нет. 

— Уверен?

Очередной порыв летнего ветра поднял мои волосы, образовав из завитков лавровый венок. Умирать собиралась она, но из нас двоих я один был смертельно раненым. 

— Уверен. 

Мгновение мы молчали, не издавая не звука. Я слышал, как её одноклассники прошли за улицу мимо нас, веселясь и крича песни. 

Неожиданно Даша обняла меня так крепко, что у меня перехватило дыхание; я пытался не позволять себе вдыхать её духи, но у меня плохо выходило, и, в конце концов, моя оборона пала и сломалась. Наши руки были крепко сплетены целую минуту, а затем девочка просто отстранилась от меня. 

— Не своди с меня глаз, ладно? Я хочу, чтобы ты не забыл меня, — прошептала она и побежала к себе домой.

Я глядел на разлетающийся шелк и думал, думал, думал…

Что будет завтра?

В сентябре?

Кто будет сидеть под деревом?

Наши воспоминания промелькнули передо мной, сжали сердце, и я вдруг испугался, что всегда буду чувствовать себя так плохо. Жизнь показалась мне невыносимой.

Даша почти подбежала к двери. 

Алый закат взорвался на небе. 

Потухли звезды.

«Лунный свет», — подумал я и отвел свой взгляд.