...

В какой-то момент звуки, держась на почтительном расстоянии друг от друга, – пока что пустоватый, но основополагающий каркас, – и образуя саму цикличность зарождающейся мелодии, в общей сложности обретая более заметные очертания, начали как по наитию выстраиваться в изящные картинные рамы, готовые между собой заключить причину спёртого дыхания толпы; что-то, что именно по причине своей несовершенности в самой сути являлось шедевром исключительно в том виде, в котором было задумано изначально, претерпевая изменения лишь в попытках придать набросанным мазкам единую, гармоничную форму в общей композиции. Незавершённое, слабое, но уже свидетельствующее самим своим существованием о попытках продолжать мечтать, впоследствии кричащее достаточно пронзительно, чтобы постараться достичь каждого – основа основ, неотъемлемая и фундаментальная часть всего, что порождало горящее делом сердце. Постепенно партии начинают переплетаться друг с другом, и по шероховатым неровностям, местами пускай даже не лучшего сочетания между собой можно провести кончиками пальцев, ощутить тот искренний трепет, с которым сшивались кусочки, даже если по краям торчали нотные нитки, по шву из ритмов проследить за ходом мыслей, образами, разглаженными в музыку.

С каждым нажатием на клавиатуру что-то менялось, и в блеклом отражении на экране Тойя не мог разобрать, принадлежит то мерцание серым программным панелям или глазам человека, по тональным рядам раскладывающего перед ним на составляющие собственную душу, однако был готов безоговорочно поверить в то, что если по аккордам разобрать возникшую вмиг атмосферу, то в затаившемся дыхании можно было прочитать причины закравшегося в костяшки мандража. Это было тем, что он всю жизнь, сколько себя помнил, старался вырвать с корнем, под властный аккомпанемент упрёков рассекая струны из первичной дрожи, даже если со временем это окончательно передавило пальцы до полного замирания над стройным рядом клавиш. Об этом твердил ему отец, так стараясь выточить всю важность партитуры, что та строгим орнаментом легла поверх сознания?

– Ты так внимательно смотришь в экран. Что-то не так? – В уголках прищурившихся глаз Тойя видит скромную неловкость, и рот сам собой открывается только для того, чтобы, не найдясь, что ответить, в задумчивом молчании закрыться. Наблюдать за тем, как Сома пишет песню, оказалось... Затягивающие. Но вот попытки понять, чего же ему не хватало, чтобы писать также – мучительными. Он молчит, с осторожностью перебирая возникшие ощущения, боясь спугнуть каждое из них одним неумелым движением руки, что привыкла брать чувства за шиворот, с несвойственной его натуре небрежностью складывать их минимум трижды, чтобы впоследствии убрать на самую дальнюю и пыльную полку. Это то, что ему привычнее было игнорировать, поэтому сейчас, когда ухватиться за них вдруг стало необходимо, будучи измятыми и хрупкими, они грозились в любой момент рассыпаться.

«Какой ты видишь свою музыку, Аояги-кун?»

Ответ на заданный Сомой днями ранее вопрос крошился в мелкую труху каждый раз, когда Тойя мысленно к нему притрагивался. Сейчас он понимал, о чём шла речь: слияние подобранных им звуков, с заботой и воодушевлённостью выстроенных в мелодию – аппликатура искренней любви Сомы к уличной музыке. На кон создания трогающей сердца песни всегда клали чувства достаточно сильные, чтобы о сомнениях не шло и речи. Однако какие чувства тогда хотел передать он сам?

– Знаешь... То, о чём мы говорили ранее. Ты упоминал, что работа с сэмплами кажется тебе сложной, потому что это будто искажает изначальную задумку автора. Может, сейчас дело в том же самом?

В неловкости движений читается непонимание. Понять, в чём заключается это нечто «то же самое» было сейчас для него лежащей поперёк ясного понимания образа желаемого результата грудой неприятных наощупь сомнений, чего-то такого липкого и приставучего настолько, во что наступить когда-то и единожды было более чем достаточно, чтобы сейчас с уничижительным смирением осознавать свою статичность также легко и естественно, как то, что после «фа» на нотном стане идёт «соль», и порядок этот, строго структурированный по звучанию, никто не вправе нарушать.

– Отец всегда говорил, кто в классике нет места своевольничеству… То, чем был движим композитор при написании – единственно верная призма толкования мелодии при исполнении. И я старался... Нет, меня всегда учили, что партитура – превыше всего. – Горькая на вкус правда. Однако однажды ему уже объяснили, что, какой бы неприглядной она не была, ему не нужно от неё отказываться, продолжая отрывать от и без того тусклого образа прошлого себя по каждому такому несовершенному куску, в какой-то момент забыв, за оправданием чьих же всё-таки ожиданий он продолжает так упорно гнаться, словно по остаточной инерции, если давно принял решение лелеять строгие наставления молчанием. Тойя не подозревал, что, потеряв ориентир в виде чужих амбиций, следовать своим собственным окажется настолько сложно. Не зная, в какую сторону теперь смотреть, он ощущал, что стоит на месте, и, несмотря на все советы близких, не знал, что делать с этими потрёпанными лоскутами своих желаний – обрывками прошлого, от которого ему сказали перестать пытаться стыдливо отказаться.

– Аояги-кун очень проницательный. Но иногда это выходит тебе боком. – Улыбка, мягкая, в какой-то мере снисходительно-сочувственная, колет где-то в груди своим пониманием. – Ты всегда так стараешься понять, какие чувства хотят выразить другие, что забываешь про свои собственные.

Да, он уже слышал об этом, и слышал не раз: Кен-сан, Акито, девочки – все твердили о том, что ему стоит хоть иногда позволять себе быть услышанным. Услышанным самим собой. Научившись в точности читать чужие чувства, он так и не смог научиться понимать свои, и если в музыку всегда были заложены чужие желания, которые Тойя обязан был с абсолютной точностью передать, то что в сухом остатке оставалось для его собственной?

– Для кого ты хочешь написать песню, Аояги-кун? Кому хочешь рассказать о своих чувствах?

«Тойя, вместо «должен» и «имею ли право», ты думал о том, чего хочешь сам?»

Возможно, ответ всё это время на самом деле крылся в мелочах. В тёплых словах, осторожных ладонях, лежащих на спине, ободряющих улыбках, в каждых спетой в унисон партии и проведённых вместе часах в уличном секае и на Вивид Стрит; в тех самых мелких промежутках между звуками, расставленными скачущей линией на экране – песни Сомы тоже написаны для кого-то, кого-то конкретного. Того, кто сделал для него очень и очень многое, и кому он бесконечно благодарен. Тойя думает о том, что люди, с заботой вложившие в его до сих пор иногда неуверенно подрагивающие руки частички собственных мечт, ни разу не осудили его за нерешительность, которую сам в себе так презирал; о том, что, даже если он не мог определиться с собственными желаниями, эти люди доверительно поделились с ним своими, рассчитывая на него.

Возможно, Тойя всё же знает, какие именно чувства хотел бы выразить.