--

  Громкий, непрекращающийся стук в дверь раздражает, из-за чего так и хочется набрать номер полиции, чтобы разобрались с нарушителем, но тем не менее юноша понимает, что вызов не будет считаться сильно обоснованным. Он не хочет открывать дверь, даже если и не знает, кто там. Просто не хочет. Его спокойное одиночество важнее кого бы то ни было за входной дверью.

 Однако это действительно надоедает. Человек за дверью просто стучит, даже не зовёт его. Действует на нервы и просто ждёт. Чонин закатывает глаза, прежде чем лениво подняться с кровати. Сегодня день какой-то тяжелый, как и вся неделя в целом.

 — Сынмин? — неподдельно удивляется Ян, когда, открыв дверь, видит перед собой приятеля. — Хватит долбиться. Что надо? — он говорить грубо, не как обычно. Знает об этом прекрасно и тем не менее смягчать тон не собирается.

 — И тебе доброго дня. Собирайся.

  Чонин смотрит непонятливо, недовольно даже, и опирается плечом о дверной косяк, складывая руки на груди. Молчит, сдерживая желание закрыть дверь у Кима перед носом и выгнать отсюда наконец. А тот, пусть и видит, что его приход Чонина явно не обрадовал, никак на это не реагирует и как бы между делом поясняет прошлую фразу:

 — Я хочу показать тебе кое-что. Что-то очень занятное, о чём ты обязан знать.

 Чонин не хочет ничего знать. Он просто хочет остаться дома этим днём. С того дня, когда Чан отвёз его в университет, когда кто-то анонимно оставил на его столе любимую еду, прошло почти полторы недели. И все эти дни Чонин почти не контактировал с Чаном. Не потому что не хотел этого — старший его как будто избегать начал, ограничиваясь короткими кивками и робкими взглядами. Он был сам не свой, а Чонин просто хотел дать ему время: мало ли у Чана просто были какие-то проблемы. Да и целом их отношения после того диалога стали весьма напряжёнными. Ян целыми днями думал о сказанных некогда Сынмином словах про Суёна, о том разговоре со своими лучшим другом. И откровенно путался из-за этого. Он всем сердцем любит Суёна уже несколько лет и не поверит так просто в такие жестокие обвинения в его сторону со стороны Сынмина. Но и Чан их не отрицал, наоборот, как будто согласен был — это не похоже на него.

 — Я даю тебе 30 секунд, чтобы обуться, Чонин, или пойдёшь в тапках. Время пошло, — Ян всегда знал: если Ким хочет чего-то, он это получит.

 С недовольным видом он натягивает кроссовки и лёгкую ветеровку, входя в подъезд вслед за Сынмином. Тот бодренько побежал вниз по лестнице, как будто на самом деле они просто идут гулять. Старший насвистывает что-то весёлое, но плечи его выдают лёгкую напряжённость.

 Чего Ян действительно не ожидал, так это увидеть на дороге перед подъездом машину Чана и его самого, опёршегося рукой о крышу своей машины, приглушённо кашляя в рукав чёрной кофты. Он выглядел немного нездоровым: бледным, с тёмными кругами под глазами и треснувшими губами. И в любой другой день Чонин бы подумал, что старший просто извёлся от учёбы, что, как всегда, забыл про себя. Однако в груди неприятно грохотало беспокойство: цвет губ внезапно показался ненатуральным. Слишком красным. Почти кровавым. И пропал этот цвет сразу, как только Чан облизнул губы, скривившись.

 — Привет, хён. Что происходит, мне объяснит доступно кто-нибудь?

 — Я сам без понятия, — честно отвечает Чан сухим, почти безжизненным голосом, с прохладой смотря на Сынмина. — Сынмин просто сказал мне отвести его к тебе. Хочет показать что-то нам обоим.

 — Верно, поэтому столбами не стоим и рассаживаемся, — Ким не церемонится, занимает переднее пассажирское сидение, зная о напряге в чужих отношениях, и машет обоим рукой через окошко. У хозяина машины и у Чонина не остаётся вариантов.

 И если Чонин замечает на костяшках Чана бледные следы крови, он ничего не говорит. Однако это не значит, что не волнуется до бешеного стука сердца в груди. 

 ***

 — И что мы тут забыли? — недовольно спрашивает Чонин, сидя на лавочке, пока Ким крепко давит на его плечи, чтобы младший не встал. 

 — Терпение. Скоро всё поймёшь. Мне же ты верить не хотел, значит правда перед глазами — это то, что разгонит туман в твой головёшке, — Чан на этих словах примерно понимает, что сейчас произойдёт. А вот Чонин не совсем. 

 Однако, как и сказал его старший, он действительно всё понимает, вот только принимать эту информацию не хотел ни в какую, хоть пристрелите его. Сердце в груди словно замерло на какое-то время, а в лёгкие перестал поступать кислород. Давление на плечи начало казаться не то несуществующим, не то настолько тяжёлым, но даже больно, пока взгляд с недоверием смотрел на открывшуюся в нескольких десятков метров от них картину. Не хотел верить, действительно не хотел. Но и обманываться не мог: всё так, как происходит. Сынмин не врал ему.

 — Это?..

 — Ёнсу. Если знаешь такого, конечно, — безразлично отвечает Ким, тоже глядя на эту сцену. 

 На то, как Суён и Ёнсу стоят друг перед другом; на то, как первый держит чужие ладони в своих и что-то говорит с периодическим кашлем. И Чонин очень ясно видел вылетающие кровавые лепестки. 

 — Гортензии, — для чего-то поясняет Сынмин, поглаживая младшего по плечами, чтобы тот не слишком нервничал. А у самого Яна по ощущениям скоро начнётся паническая атака. Он так сильно доверял Суёну, а по итогу? — Об его влюбленности в кого-то, кто любит гортензии, знали более десятка человек. Я узнал не так давно. 

 — Но... Это какой-то бред, да? 

 — Бред, что ты не начал кашлять цветами снова после того, как этот козёл разлюбил тебя? Если вообще любил когда-либо. 

 — Першение было. 

 — Было и сплыло. Значит, и ты остыл к нему в какой-то момент, либо то вообще была лёгкая простуда. Иначе последствия ты и сам знаешь. Не отвертелся бы ты. Он, кстати, тоже не отвертится уже. 

 — В каком смысле? 

 — Я говорил с Ёнсу, обсуждал с ним это. Почему, вы думаете, мы здесь? Пришлось попросить его подсобить. Но Суён ему не нравится. Ему не нравится, что он обманывал тебя. Не нравится просто всем существом. Потому что, как я и говорил вам несколько лет, Суён та ещё козлина. Как его вообще земля носит. 

 Чан возле них молча смотрит на свои руки, что лежали на коленях; на размазанную об штаны наспех кровь, высохшую также на костяшках. Он ничего не говорил, не старался вмешаться, чтобы успокоить Чонина. Он запутался. Не понимал, что ему нужно делать и, если честно, не до конца понимал, что происходит. Где-то в сознании зацепился за мысль, что Чонин больше не любит Суёна, раз цветы не вернулись. Что у него мог быть какой-то шанс. Но использовать его — слишком эгоистично. Поэтому Чан не позволяет себе вмешиваться, даже не смотрит на Суёна и этого самого Ёнсу. Он вслушивается в сломленный голос Чонина и молча ненавидит себя за бездействие. Ему хочется извиниться. Не знает за что — просто хочется.

 — Извини.

 — За что? Ты то что сделал, хён?

 — За то, что ты узнал это таким образом.

 А Чонин не хочет винить его. И не будет делать этого, потому что старший не виноват ни в коем случае. Виноват только он, его наивность и ранее доверие. Сынмин никогда не скрывал мыслей о Суёне. Чан скрывал, но по нему было видно, что с Кимом он согласен полностью. Казалось даже, что это видели все, кроме него. Чонин был ослеплён чувствами и вниманием, что уделялось ему. Было ли оно для отвода подозрений?

 Внезапно оба парня, за которыми следила троица, повернулись в их сторону. Лицо Ёнсу было достаточно мягким и спокойным, в некотором роде извиняющимся. Только сейчас Чонин узнал его. Выражение Суёна казалось сконфуженным, напуганным, но эта маска быстро спала: он на самом деле не сожалел о собственной лжи. Чонин знает, что не сердился бы, если бы старший рассказал ему всё сам. Это жизнь, такое бывает. Но обман он не простит.

 — Суён встретил Ёнсу примерно полгода назад, когда забирал тебя из университета, — подал наконец хриплый голос Чан. — Ёнсу не выделяется из толпы. Он едва ли вообще заметен. И всё равно Суёну понравился. С тех пор он забирал тебя с учёбы исключительно ради него, чтобы познакомиться. А через время и сам понимаешь, к чему привело.

 Чан давно выстроил эту догадку, почти в тот же самый момент. Потому что Суён не умеет скрывать эмоции и свои затеи. Он как открытая книга.

  — Понятно, — сбито шепчет Чонин, перебирая руки в руках. — Так Суён?...

 — Умрёт, если не сможет разлюбить Ёнсу или не поедет в больницу, верно. Если ты об этом.

 — С одной стороны не хочется смерти для него. Но, кажется, так только из-за бывших чувств. С другой... Он знает, как я ненавижу обман. Горькая правда всегда лучше сладкой лжи.

 — Пойдём отсюда. Дальше неинтересно, — Сынмин берёт обоих под локти и поднимает на ноги. Ёнсу где-то там уходит. Через пару секунд Суён и тоже. 

 — Я, пожалуй, пойду один. Мне нужно подумать, — отвечает Чонин не раздумывая.

 — Хорошо. А мне в другую сторону. Тогда каждый сам по себе, — улыбается Ким. — Не печалься об этом. Этот чебурашка того не стоит.

 Чонин только кивает, после чего старший уходит. Остался только Чан под боком, который странно держался за шею и хмурился, глухо покашливая. Простыл, что ли? Ян взолнованно следил за ним, пока внезапно лёгкое, казалось, першение не переросло в сильный кашель, который заставил Чана невольно опуститься на колени из-за невозможности стоять. Чонин очень запаниковал. Он знает, что это значит. Прекрасно знает. Но когда старший вообще успел? В кого? Парень перепуганно смотрит на вылетающие капли крови, смешанные со слюной, и не понимает абсолютно, что ему делать. Он с паническим "хён, хён!" опускается на колени рядом, поглаживая задыхающегося старшего по спине. У того глаза от боли слезятся, и он просто всех богов молит, чтобы в этот приступ лепестки лилий остались на месте: не хочется, чтобы Чонин узнал всё сейчас.

 Кашель стихает через три минуты. Возможно, кто-то Чана действительно услышал: каким-то образом ни один лепесток так и не вылетел. Парень посмотрел на окровавленные руки и землю перед собой, чувствуя невероятную слабость.

 — Как ты?

 — В норме, — Чан всегда в норме. Это неизменно.

 — Не лги мне. Не ещё больше. Как долго? — он спрашивает про болезнь, Чан понимает прекрасно.

 — Около двух-двух с половиной недель.

 — Ты же понимаешь, что запускаешь это? В кого?

 — Понимаю. И не важно. Ты бы вряд ли хотел знать, — он вымученно улыбается, смотря на Чонина с прежней когда-то нежностью, по которой младший очень скучал, признаться.

 — Если спрашиваю, значит, хочу.

 — Не в этом случае. Всё хорошо. Не бери это в голову.

 Чонину больно от того, что Чан настолько пренебрегает собой. Больно от того, что никак не может помочь, что он беспомощный сейчас. Но это Чан. Он упёртый, спорить с ним бесполезно: если он не хочет вмешательства, он его не позволит. Старший треплет Чонина по волосам, ровно как в лучший период их жизни. Ян хочется зареветь как ребёнку: он ужасно скучал по этому и даже не осознавал.

 — Ты хотел пройтись один. Я справлюсь сам, — не без помощи младшего он понимается, стараясь игнорировать взволнованный взгляд.

 На этом они расходятся. Чан правда больше не знает, что ему делать.