...

Прозрачные и каплевидные, драгоценные камни, покрывающие балдахин, развешаны так, будто кровать Лафара вуалью накрывают виноградные гроздья. Сначала Оливер разглядывает их с неподдельным интересом, наблюдает за цветастыми отблесками, которыми они окрапывают стены, а Эллиот охотно рассказывает обо всём и предлагает коснуться каждой гипсовой статуи в его комнате, каждого клавишного инструмента — один из них, самый любимый, у Лафара стоит прямо посреди комнаты, на широком подиуме.

— Давно ты играешь? — спрашивает Оливер, гладит молочную крышку рояля и замирает, смотря на Эллиота с искренним восторгом.

— С самого детства, — смущённо отвечает Лафар, — Хочешь попробовать сам?

Брум неуверенно кивает.

— Но у меня, наверное, ни черта не получится, я никогда не играл, — хихикнул он, приземляя бёдра на бархатную банкетку, — Поможешь?

Когда Эллиот согласился, то прижался к нему до мурашек близко, склонился к шее, оставил ненавязчивый поцелуй и плавно скользнул руками по чужим фалангам:

— Знаешь, что такое crescendo? Это как.. нарастание звука. Попробуй зажать здесь, а потом сдвинуть пальцы вправо, сюда, к примеру. Умница, видишь? Звук стал насыщеннее, — промурчал Лафар у самого уха.

— Я не могу сосредоточиться, — тихо фыркнул Оливер и ударил по клавишам, вытягивая из них гулкий, обрывистый звук, — Пока ты ко мне прижимаешься.

От гремучего смущения Эллиот сразу оторвался от него, делая пару стремительных шагов назад. Тело будто кипятком ошпаривает.

— Я не подумал, извини, — спешно извиняется Лафар, потирая шею, и неловко усаживается на край кровати.

Но Оливер не выглядит испуганным или раздражённым, он мягко смеётся, поворачивается к Лафару и улыбается тонко-тонко.

— Я же не говорил, что я против.

А пробегаясь озороным взглядом по ногам Эллиота, облачённым в чёрную, ониксовую кожу, он сглатывает и добавляет:

— Я всё равно не подлежу обучению.. клавишным инструментам.

— А какому обучению подлежишь? — фыркнул Эллиот, невольно обнажая клыки.

Матрас из кокосовой койры гнётся, когда Брум внезапно приближается и седлает чужие бёдра, опрокидывая Лафара на кровать. Шёлковая, кроваво-багровая простынь тоже мнётся. А Оливер, пользуясь уязвимым положением Эллиота, сразу склоняется и целует его, настойчиво вжимаясь в приоткрытые губы. Дуэт рук ползет по телу, хаотично касаясь и оглаживая все места бесконтрольно — Эллиот зарывается в волосы Оливера, они приятно льнут меж пальцев, а потом ладонь скользит вниз и сжимает Бруму талию, чтобы перевернуть и подмять под себя. Оливер улыбается и провокационно стонет прямо в губы, никак не позволяя отстраниться.

Вот незадача, Лафар со временем слишком входит во вкус — сцеловывает губы с таким чудовищным рвением, что случайно срывается, чувствуя навязчивый привкус металла.

Он прокусил Бруму нижнюю губу. Случайно, правда.

Не так сильно, но ощутимо — Оливер сразу раскрывает глаза, пытаясь отдышаться, и заглядывает в такие же раскрытые, удивлённые глаза напротив.

— Прости, я не хотел, правда, — мешкая, снова извиняется Лафар, с ужасом и горящим взглядом, — Можно я?..

Бордовая клякса расползается, касается микротрещин и струйками подтекает, норовит спуститься по подбородку. Оливер слабо кивает.

И тогда горячий язык Лафара касается его губ, примешивая свежую кровь со слюной. Эллиот глаза прикрывает забвенно, сглатывает, а затем снова вылизывает свежие раны, удерживая Брума за подборок.

— От некоторых гормонов кровь становится разительно слаще, — скромно шепчет Эллиот, покрывая влажные губы примирительными поцелуями, — Ты так сильно возбужден, Оливер?

— А кто в этом виноват, скажи? — улыбается Брум, а из натянутой кожи губ снова подтекает.

— Даже не знаю, но я могу постараться ещё, — хихикнув, промурчал Эллиот и загадочно кивнул вниз, — Ты не против?

Брум лизнул его уголок губ и послушно приподнял бёдра, позволяя расстегнуть ремень и стянуть с себя вельветовые шорты. По белым-белым ляжкам паучьими лапками тут же рассыпался холод, но Эллиот сразу обхватил их ладонями и улёгся между. Теплее, конечно, не стало, у Лафара руки всегда ледяные, но отвлекло неплохо — правда, еще немного, и Оливера закружится голова.

— Что ты собираешься делать? — сглотнув, тихо спросил Брум, а потом спешно лизнул влажные губы, дрогнувшие слабой улыбкой, — Выглядишь порнушно. Даже лучше.

Эллиот рассмеялся, пряча лицо во внутренней стороне его бедра:

— Мне считать это комплиментом?

— Более чем.

Спасибо анестетику в слюне Лафара — Оливеру не пришлось скулить от боли, когда тот сразу же укусил его.

На тонкой коже проступили четыре крохотные выемки-червоточины, налились кровью играючи, немного совсем, чтобы Эллиот слизал их одним движением.

— Господи, — вспыхнул Оливер, срывая мелкий вздох, — Эллиот..

— Больно?

Брум смущённо накрыл рот ладонью и помотал головой, ощущая, как охотно к нижней части приливает жар. Снова и снова, пуще прежнего, позорной волной.

А Эллиот снова укусил его. Потом ещё. Укусы вереницей сыпались по ногам Оливера, расцветая на коже узором ликориса, а капли сыпались с них бусинами, напоминая переливающиеся, кроваво-красные ягоды белладонны. В цвет простыни. Ужасно красиво.

Внутренняя сторона бёдер постепенно становилась до пошлости влажной. Эллиот языком ловил каждую каплю крови, целовал, кусал и ласкался, тыкаясь в кожу кончиком носа, пока Оливер старался отвлечься и поразглядывать злосчастный балдахин. Не получалось. Глаза то и дело прикрывались, губы сходились в поступающих стонах, а пальцы сжимали шёлк простыни — он не выдержит всё это. Совершенно точно.

— Эллиот, — сбитым дыханием позвал Брум, — Достань смазку из моего кармана, пожалуйста, пока я держусь.

Лафар невинно оторвался от истерзанной кожи, слизал привкус окситоцина с клыков, поднялся и навис над ним — длинные волосы, тускло-серые в ночном свете, накрыли Оливера вторым балдахином. Как куполом ивовой лозы, только совсем шёлковым, с ноткой медового шампуня.

— Уверен? — уточнил Лафар ласково, — Я не смогу тебя растянуть.

В качестве подтверждения он слегка царапнул Брума — на ягодице, под давлением заострённых ногтей, в ту же секунду проявились лучевые, мутно-багровые полосы.

— Мать твою, Боже, я могу сам, ладно? — всхлипнул Оливер.

— Как скажешь, — учтиво кивнул Эллиот и улыбнулся, гипнотически красиво хлопнув ресницами.

А Оливер изящно расселся, сдвинув длинные, искусанные ноги, и стал ждать, пытаясь успокоить до глупого сильное мельтешение сердца.