Юсеич

Учётная запись ГЮА193403091961041219680227ЮАГ

Как будто правда, что млечный путь

Господь спустил ему на лампасы,

Его погоны горят, как ртуть...

Белым светом наполнен он,

добрый, славный себе смеётся...

• Зайцы, спатеньки пора. Поздно совсем, надо вам на бочок-калачёк.
• А ты расскажи, папа, про космос!.. А?
• Да, папа... давай про космос расскажи... Ладно?..
• А про что же именно? Вот только фильм с вами смотрели...
• То про вселенную вчера... Мы под него спим...
• Он нас засыпляет...
• И тогда про что?
• Нет-нет, пап... Про Юсеича расскажи... Как он там...
• Да... Пап... Про Юсеича... Как он...
• Так рассказывал ведь...
• Другую...
• Другую... расскажи...
• Хорошо...

Хорошо...

Это ведь и ничего, что всего с четыре квадрата землянка. Холодно, конечно... Но самих-то шестеро. Как-нибудь согреться можно. И спать на соломе. Но это ведь тоже ничего. Есть, правда, хочется всё время, но и это ничего. Не ничего только, что немцы.

Выгнали, гады, из дому. Это как может быть? Это кто человека из дому выгнать может? Вчера вечером дома были, а сегодня выгнали, — и в землянке. И стог сена сверху. Но от него какое тепло?

Никак Юрке не понять происходящего. И хоть возрастом он не велик — семь лет и семь месяцев, — зато злости внутри хватит на трёх здоровых мужиков. Юрка упрямый. Ни черта не боится, и даже немца по кличке Чёрт. Ну и да чёрт бы с ним, с тем немцем.

Два самолёта со звёздами кружили-кружили вчера над Клушино. А два — это что? Это ничего. Но это ничего только пока. Прилетят другие, накостыляют немцам. Можно будет вернуться в избу. Отцу помогать плотничать. Юрке такое нравится. Отец научил не глядя, по запаху, породу дерева отличать. Жаль, хром отец с детства, — не взяли на фронт. Оттого и стал он ещё угрюмее.

Землянка... Сладили, как успели. Октябрь. Какое тут время? Где оно?

Пахнет внутри прелью, землёй стылой и тоской. Но тоска — дело не солдатское. Отец сказал: «Выживем, не сдохнем», — значит, так тому и быть. Завтра поутру можно пойти пошукать на поле, картошек набрать. А там дальше видно будет. Там дальше наши немцам покажут, кто и где зимовать будет.

Звёзды, как самые мелкие картофелинки завтрашние, видны сквозь землю и землянкины доски. Правда, только Юрке. Юрка их видит всегда. Но надо и поспать. Потому как, если не поспать, есть хочется ещё сильнее. А если поспать немного совсем, то, может, и наши уже дойдут. До Клушина... И будет Чёрту чёртова западня... Вот дойдут... Дойдут скоро...

Юрка идёт длинными нескончаемыми коридорами, и по стенкам — полки, полки длиннющие, — даже и с отцом таких не выстругать, не смастерить. Толстенные. Знатная работа. А ещё такие... вешалки, что ли, — и на них одежда всякая, разная совсем. И какой только нету. Юрке приглянулась одна шинель. Наверно, по виду генеральская. Но Юрка её брать не стал. Когда ещё генералом станешь, а немцев-чертей сейчас бить надо. А под его размер невеликий нет ничего. И как выбрать?

Юрке кажется, коридор длинный не кончится никогда, и тогда он сворачивает в боковой проход, из которого света побольше и пахнет чем-то: маслом машинным то ли, или каким-то электричеством. Не разобрать. И здесь опять по стенам висят и кители, и шинели, и другие странные одёжки, а Юрке не нравится ничего, потому что: как он в таком ходить будет? Его на такое два нужно, чтобы ростом дотянуться.

А Юрка один. Двух Юрок в семье Гагариных нету.

Слева — ещё коридор, и пол дрожит, и кажется, земля из-под ног уходит. Чудеса... Вот бы наши так-то немцам поддали, чтоб земля из-под ног и дрожало всё?.. Поддадут, конечно. Юрка смотрит на странный костюм морковного цвета. Он таких никогда не видывал. Может, против химии какой? Чудной. С трубками. И шлем здоровенный рядом. Белый. А щиток прозрачный на нём. И на что такой годный? В таком и в танк не влезешь, и в самолёт не поместишься. Огромный он. И для чего?

Надо бы дальше идти, но дальше не идётся, и Юрка приклеивается к морковному комбезу (а то как же ещё его назвать? — или пусть «к оранжевому» будет) и к шлему белому. Крутит в руках железного колобка, а морковный — трогает, тянет на себя — тот и падает. Увесистый, с ног сбил. И Юрка под ним кувыркается, и в руках колобок железный, — тяжеленое всё, — и как в таком воевать?

А пол не дрожит больше, и если оглянуться назад, то где морковный висел, — там дверь. И открыта. И, может... что уж тогда не войти? А это — с собой?

И Юрка тянет «это», пыхтя и упираясь двумя ногами в пол предательски скользкий, втаскивает и колобка, и груду оранжевую в дверь, и та закрывается, и повсюду — мягкий и теплый свет. И тепло. И пахнет садом. Совсем не то что в землянке. Но это ничего, это ненадолго. Скоро совсем, скоро...

Дааалёкая такая перспектива. Вот и ничего себе?! Конца-края ей не видно. А по сторонам — снова полки, только теперь с книгами. Наверно, все, какие на свете есть, — все здесь собраны. Так Юрке кажется. А в самой дали — стол письменный, совсем уж огромный, и кажется, если Юрка сейчас к столу тому пойдет, то только к вечеру у него и будет. А сейчас что? Вечер? Ночь? День?

Вот шаг шагнул, в оранжевом запутался, — и у стола. И сам собой стул оказался рядом. А за столом, бумагами до краёв заваленном, дядька сидит. Ничего такой себе дядька, не больно старый, не сильно молодой. Сухощавый такой, подтянутый, видать, военный, судя по выправке, только форма на нём странная, а вернее, и не форма это вовсе. И пишет он, пишет. Краешки листиков со стола свисают — так и видно: почерк мелкий-мелкий, с головку булавочную, убористый. Это так-то писать — сильно учиться надо!.. А школа какая теперь? День школа, день нету её. Немцы...

• Ты присядь, братец. В ногах какая правда? Присядь. Обожди немножко.

Юрка присаживается. Отец так и говорит: предложили, мол, чего — обождать-поговорить или чаю выпить — ты соглашайся, потому как люди тебе уважение выказывают, так и ты им тоже.

• Тебя Юрием Алексеевичем кличут?
• Юрой.
• И зачем тебе балахон этот морковный?
• Он даже, может, и оранжевый. А Вы кто здесь будете? На складе главный?
• Я-то? Пожалуй, что и на складе главный. А тебе зачем?
• Так я спросить. Он для чего? Воевать в нём можно? А то немцы совсем одолели!.. Впёрлись в Клушино наше, — так ничем их...
• Воевать в нём нельзя. А немцы из Клушина уйдут.
• А скоро, дяденька главный?! Вы наверняка знаете?
• Знаю наверняка. Если всё как надо пойдёт, то весной сорок третьего немцев в деревне твоей уже не будет.
• А это как же долго-то так! И это как — если как надо пойдёт?
• А это, Юра, от разного зависит. Вот и от тебя тоже. Тебя-то выручать надо будет? Чёрту головой в живот заедешь с разбега, а потом что? Месяц прятаться по чужим домам будешь? Вот и придётся тебя, значит, выручать. А это значит: всему своё время. А если не заедешь ему, то, может, и пусть себе ещё у вас поживут.
• Да Вы что ж такое говорите, дяденька?! Это как же пусть ещё-то поживут?!
• А ты не кипятись, Юрий Алексеевич. Больно ты шустрый, хоть и ростом мал. Чай вот пей. Баранки вот ешь. С маком.
• А я вырасту высоченным! Мамка говорит!..
• Теперь как ты вырастешь? Теперь, когда морковного взял, никак не вырастешь. Такой рост называется «чуть пониже среднего». Да и зачем тебе, Юра, каланчой ходить? Вот скажи?
• А каланчой, чтобы..!
• Ты лучше чай пей. Сладкий. С баранками. А я пока про тебя гляну тут. И сильно не ерепенься. Всё одно Чёрту в живот заедешь, а значит, придут красные в Клушино твоё точно ко сроку.
• Чай-то у Вас дяденька вкусный... А раньше? Пусть они раньше придут!
• Раньше, Юра, они других выручать будут. Тут уж извини, братец: везде да разом им не поспеть.
• Ну да... Вон куда доползли, гады... Отовсюду их надо... А рост это же какой маленький? И как я буду? Меня и в армию такого не возьмут...
• Возьмут, как не возьмут. Метр пятьдесят семь — и хватит, пожалуй.
• Врёте Вы всё, дяденька... Таким складом заведовать — а такое говорить...
• А ты не груби старшим. Тоже мне, герой. Вот дорастёшь до метр пятьдесят семь, тогда и геройствовать будешь, а пока обожди. Пей, говорю тебе, чай. Упрямец...
• Ну вот скажите тогда, откуда Вы всё знаете? Когда немцев, и про рост?
• Работа у меня, Юрий Алексеевич, такая. Положено мне по званию, всё про всех знать.
• Вы генерал, что ли?
• Ну, скажешь тоже... Генерал. Разве генерал может всё про всех знать?
• Так маршал, что ли?..
• Да и маршал не всё и не про всех... Погоди, дай дочитаю. Какой ты, Юрка, заполошный...
• Так и кто же тогда? Там никого больше нету сверху! Заливаете?
• Сверху ещё одно звание имеется, но и оно не моё. Я, Юрка, Складом Жизни заведую. Мне другого и не надо. Это ко мне, значит, за Жизнью приходят, не я к ним.
• К ним — к кому?
• Да хоть к кому. Падать боишься?
• Не сильно. Сколько раз с забора падал. Но я вообще-то ловкий! Если ухвачусь за что!..
• Знаю-знаю, написано. Так не боишься? Ну и полетишь.
• Куда?
• К звёздам. Ты зачем на небо всё время смотришь?
• Ну... Чисто там. Сора нет.
• Вот. Туда и полетишь.
• Так на чём же, дяденька?!
• На чём на чём... На чём построит, на том и полетишь.
• Так и на чём??!! А кто построит?
• Царь почти, только не по-нашему.
• Ни слова не понять. Вот обманываете Вы меня...
• Много больно ты знать хочешь для первого раза. А второй не скоро будет... Так? Второй после всего у нас... Так, значит, не боишься падать? Один-то раз прилично приложится придётся, но это, Юрка, ерунда, это так, мелькнёт и нету его. И заходи сразу, — я тут буду. С чаем тебя дожидаться. Морковный и шлем оставь себе. Им теперь на вешалках делать нечего, они теперь твои. Тааак... Юрий Алексеевич. Ты давай не тормози только, и посмелее. Где чего предложили — сразу шаг вперед — я, мол, готовый, и точка. Понял?
• Так я и всегда так! Отец говорит: если...
• Отец дело тебе говорит.
• Так про полечу, дяденька! Прямо к звёздам? Чкалов и тот...
• Ну, сначала не прямо к звёздам, сначала, как Чкалов, пониже. А потом... Больно ты, Юрка, любопытный. И это в твоём положении хорошо. Учиться много тебе придётся. Голова не кружится?
• Голова?
• Голова, спрашиваю, не кружится?
• А, нет. Только если есть охота...
• Да это тоже дело наживное. С голоду не помрёшь, а для будущего память и такая пригодится. Жизнь не с одного сахара сделана. А то и сравнить не с чем будет.
• Я терплю... Лишь бы немцев...
• Немцы сами себя, Юра. Заболтался я с тобой. А дел, видишь? Горы! И грести некому. Бывай, братец. Береги себя. Сильно на рожон не лезь, но и в стороне не стой. За братом младшим следи особенно. Про остальных не печалься — вернутся.
• Кто, дяденька? Откуда?
• Вернутся, Юрка. А больше знать тебе и не надо. Бывай. Так про упасть помнишь? Как раз тут и буду тебя дожидаться. Чаю выпьем. И сильно не паникуй. Оно в условие задачи записано. Решишь — и молодец.
• Дяденька!..

Картофелинок набрать удалось целую приличную горку. Так поели хоть. Как отец и говорил, не сдохнем. Теперь надо жить — совсем точно. Теперь как помирать? Надо дождаться, чтоб немцев под зад, да и потом... Пожгли ведь, напоганили. Надо по новой делать будет. Вот тут-то ремесло плотницкое и будет в самый раз. А сны такие — они с голоду. Разве могут наши полтора года до Клушина идти?! Что им тут, нашим, идти?! Как дадут под зад немцам, так и не зарадуются черти!..

Эх-эх... Два самолёта мало.

Когда-то ещё прилетят?

Скорей бы уже.

Скорее...

Спите, зайцы, спите... Ночь коротка, день длинен. Много всякого надо будет успеть. Спите, зайцы. Пока звёзды нам светят, можно и поспать. Но только самую малость. Самую чуточку. Иначе не угнаться за делами. А они... Все, как одно, великие.

Спите, зайцы, спите...

• Юсеич — огонь...
• Чистый...
• Точно, зайцы, точно...

Апрельским ранним утром, если поставить в освещённой солнечным светом комнате фотографию его в белом парадном кителе, ту, где смотрит он в полоборота и почти не видно на которой левого его погона, можно, вглядевшись пристально, увидеть лежащую на этом левом, почти невидимом, погоне руку, и рассмотреть силуэт Стоящего за ним.

Урна в Кремлёвской Стене — тревожный знак напоминания, символ нашей внутренней пустоты, нашего неверия и забывчивости. Первые космонавты не разбиваются и не погибают, хотя, быть может, и падают иногда.

У них другие заботы. У них «назначено». Они пьют чай с Богом.

Спасибо, что остаётесь с @sami_kak_deti