Стихи цветаевой 6 четверостиший

Стихи цветаевой 6 четверостиший

Стихи цветаевой 6 четверостиший




Скачать файл - Стихи цветаевой 6 четверостиший

















О, дни, где утро было рай, И полдень рай, и все закаты! Где были шпагами лопаты И замком царственным сарай. Куда ушли, в какую даль вы? Что между нами пролегло? Всё так же сонно-тяжело Качаются на клумбах мальвы Смысл неясен, звук угрюм Как для розового уха Темной раковины шум. В нем — непонятое всеми, Кто — мгновения экран. В этом слове дышит время. В раковине — океан. Где потолки расписные, До потолков зеркала? Где клавесина аккорды, Темные шторы в цветах, Великолепные морды На вековых воротах, Кудри, склоненные к пяльцам, Взгляды портретов в упор?.. Странно постукивать пальцем О деревянный забор! Домики с знаком породы, С видом ее сторожей, Вас заменили уроды — Грузные, в шесть этажей. Домовладельцы — их право! И погибаете вы, Томных прабабушек слава, Домики старой Москвы. Я их опускала — тоже! Прочти — слепоты куриной И маков набрав букет, Что звали меня Мариной И сколько мне было лет. Не думай, что здесь — могила, Что я появлюсь, грозя Я слишком сама любила Смеяться, когда нельзя! И кровь приливала к коже, И кудри мои вились Я тоже была , прохожий! Сорви себе стебель дикий И ягоду ему вслед, — Кладбищенской земляники Крупнее и слаще нет. Но только не стой угрюмо, Главу опустив на грудь. Легко обо мне подумай, Легко обо мне забудь. Как луч тебя освещает! Ты весь в золотой пыли И как сердце мне испепелил Этот даром истраченный порох. О, летящие в ночь поезда, Уносящие сон на вокзале Впрочем, знаю я, что и тогда Не узнали бы вы — если б знали, — Почему мои речи резки В вечном дыме моей папиросы, Сколько темной и грозной тоски В голове моей светловолосой. Вы посмеивались трезво Злым моим словам: Смейся, кто не глуп! Вас притягивали луны Двух огромных глаз. Слишком розовой и юной Я была для Вас! Тающая легче снега, Я была — как сталь. Мячик, прыгнувший с разбега Прямо на рояль, Скрип песка под зубом или Стали по стеклу Только Вы не уловили Грозную стрелу Легких слов моих и нежность Гнева напоказ Каменную безнадежность Всех моих проказ! Если бы Вы захотели Быть моим учеником, Я бы стала в тот же миг — Слышите, мой ученик? Мы бы сели на ковре У горящего камина. Ночь, огонь и лунный лик Старых роз и старых книг. Я знаю, что ни перед кем Не буду я права. Но, милый юноша, за власть Я в мире не борюсь. И не оспаривает Вас Высокородный стих. Вы можете — из-за других — Моих не видеть глаз, Не слепнуть на моем огне, Моих не чуять сил Какого демона во мне Ты в вечность упустил! Но помните, что будет суд, Разящий, как стрела, Когда над головой блеснут Два пламенных крыла! Есть огромные глаза Цвета моря. Вот он встал перед тобой: Посмотри на лоб и брови И сравни его с собой! То усталость голубой Ветхой крови. Торжествует синева Каждой благородной веной. Жест царевича и льва Повторяют кружева Белой пеной. Вашего полка — драгун, Декабристы и версальцы! И не знаешь — так он юн, — Кисти, шпаги или струн Просят пальцы. На площади, под тысячами взглядов, Позволь мне умереть. Чтобы лился на волосы и в губы Полуденный огонь. Чтоб были флаги, чтоб гремели трубы И гарцевал мой конь. Чтобы церквей сияла позолота, В раскаты грома превращался гул, Чтоб из толпы мне юный кто-то И кто-то маленький кивнул. В лице младенца ли, в лице ли Рока Ты явишься — моя мольба тебе: Дай умереть прожившей одиноко — Под музыку в толпе. Феодосия Встреча с Пушкиным Я подымаюсь по белой дороге, Пыльной, звенящей, крутой. Не устают мои легкие ноги Выситься над высотой. Слева — крутая спина Аю-Дага, Синяя бездна — окрест. Я вспоминаю курчавого мага Этих лирических мест. Вижу его на дороге и в гроте Смуглую руку у лба Очарование прежнего Крыма Пушкинских милых времен. И просиял бы, и под руку в гору Не предложил мне идти Не опираясь на смуглую руку, Я говорила б, идя, Как глубоко презираю науку И отвергаю вождя, Как я люблю имена и знамена, Волосы и голоса, Старые вина и старые троны — Каждого встречного пса! Как я люблю огонек папиросы В бархатной чаще аллей, Марионеток и звук тамбурина, Золото и серебро, Неповторимое имя: Марина , Байрона и болеро, Ладанки, карты, флаконы и свечи, Запах кочевий и шуб, Лживые, в душу идущие, речи Очаровательных губ. Смуглые руки и синие реки, Ах — Мариулу твою! Треск барабана — мундир властелина — Окна дворцов и карет, Рощи в сияющей пасти камина, Красные звезды ракет Вечное сердце свое и служенье Только ему, Королю! Сердце свое и свое отраженье В зеркале Вы бы молчали, так грустно, так мило Тонкий обняв кипарис. Мы помолчали бы оба — не так ли? И — потому, что от худшей печали Шаг — и не больше! Настанет день, когда и я исчезну С поверхности Земли. Застынет все, что пело и боролось, Сияло и рвалось: И зелень глаз моих, и нежный голос, И золото волос. И будет жизнь, с ее насущным хлебом, С забывчивостью дня. И будет все — как будто бы под небом И не было меня! Изменчивой, как дети, в каждой мине И так недолго злой, Любившей час, когда дрова в камине Становятся золой, Виолончель, и кавалькады в чаще, И колокол в селе И день, и ночь, и письменно, и устно: За правду да и нет , За то, что мне так часто — слишком грустно И только двадцать лет. За то, что мне прямая неизбежность — Прощение обид, За всю мою безудержную нежность И слишком гордый вид, За быстроту стремительных событий, За правду, за игру Нежнее всех, кто есть и были, Не знать вины Стать тем, что никому не мило, — О, стать как лед! Забыть, как сердце раскололось И вновь срослось, Забыть свои слова и голос, И блеск волос. Браслет из бирюзы старинной — На стебельке, На этой узкой, этой длинной Моей руке Как зарисовывая тучку Издалека, За перламутровую ручку Бралась рука, Как перепрыгивали ноги Через плетень, Забыть, как рядом по дороге Бежала тень. Забыть, как пламенно в лазури, Как дни тихи Мое свершившееся чудо Разгонит смех. Я, вечно-розовая, буду Бледнее всех. И не раскроются — так надо — — О, пожалей! И так же будут таять луны И таять снег, Когда промчится этот юный, Прелестный век. Феодосия Генералам двенадцатого года Сергею Вы, чьи широкие шинели Напоминали паруса, Чьи шпоры весело звенели И голоса, И чьи глаза, как бриллианты, На сердце оставляли след, — Очаровательные франты Минувших лет! Одним ожесточеньем воли Вы брали сердце и скалу — Цари на каждом бранном поле И на балу. Вас охраняла длань Господня И сердце матери, — вчера Малютки-мальчики, сегодня — Офицера! Вам все вершины были малы И мягок самый черствый хлеб, О, молодые генералы Своих судеб! Ах, на гравюре полустертой, В один великолепный миг, Я видела, Тучков-четвертый, Ваш нежный лик. И Вашу хрупкую фигуру, И золотые ордена И я, поцеловав гравюру, Не знала сна О, как мне кажется, могли вы Рукою, полною перстней, И кудри дев ласкать — и гривы Своих коней. В одной невероятной скачке Вы прожили свой краткий век И ваши кудри, ваши бачки Засыпал снег. Три сотни побеждало — трое! Лишь мертвый не вставал с земли. Вы были дети и герои, Вы всё могли! Вас златокудрая Фортуна Вела, как мать. Вы побеждали и любили Любовь и сабли остриё — И весело переходили В небытиё. Захлебываясь от тоски, Иду одна, без всякой мысли, И опустились и повисли Две тоненьких мои руки. Иду вдоль генуэзских стен, Встречая ветра поцелуи, И платья шелковые струи Колеблются вокруг колен. Иду вдоль крепостных валов, В тоске вечерней и весенней. И вечер удлиняет тени, И безнадежность ищет слов. Упавшие колчан и лук На зелени — так белы! И топчет узкий мой каблук Невидимые стрелы. А там, на маленьком холме, За каменной оградой, Навеки отданный зиме И веющий Элладой, Покрытый временем, как льдом, Живой каким-то чудом — Двенадцатиколонный дом С террасами, над прудом. Над каждою колонной в ряд Двойной замкнулся локон, И бриллиантами горят Его двенадцать окон. Стучаться в них — напрасный труд: Ни тени в галерее, Ни тени в залах. О где Вы, где Вы, нежный граф? О Дафнис, вспомни Хлою! Вода волнуется, приняв Живое — за былое. И принимает, лепеча, В прохладные объятья — Живые розы у плеча И розаны на платье. Уста, еще алее роз, И цвета листьев — очи И золото моих волос В воде еще золоче! О, день без страсти и без дум, Старинный и весенний! Девического платья шум О ветхие ступени В нем было столько изобилий, Что и не знаю, как начну! Мы пламенно его любили — Одну весну. Один его звонок по зале — И нас охватывал озноб, И до безумия пылали Глаза и лоб. И как бы шевелились корни Волос, — о эта дрожь и жуть! И руки сразу леденели, И мы не чувствовали ног. Наш первый и последний! И нам принадлежащий весь! Уже выходит из передней! Он здесь, он здесь! Он вылетает к нам, как птица, И сам влетает в нашу сеть! И сразу хочется кружиться, Кричать и петь. Прыжками через три ступени Взбегаем лесенкой крутой В наш мезонин — всегда весенний И золотой. Где невозможный беспорядок, Где точно разразился гром Над этим ворохом тетрадок, Еще с пером. Ответный вихрь и смерч, ответный Водоворот. Здесь и проклятья, и осанка, Здесь все сжигает и горит. О всем, что в мире несказанно, Он говорит. Нас — нам казалось — насмерть раня Кинжалами зеленых глаз, Змеей взвиваясь на диване!.. О, сколько раз С шипеньем раздраженной кобры Он клял Вселенную и нас, — И снова становился добрый Священнодействия — девизы — Витийства — о король плутов! Но нам уже доносят снизу, Что чай готов. Среди пятипудовых тёток Он с виду весит ровно пуд: Так лёгок, резок, строен, чёток, Так страшно худ. Да нет, он ничего не весит! Он ангельски, бесплотно — юн! Его лицо — как юный Месяц Меж полных лун. Упёршись в руку подбородком, О том, как вечера тихи, Читает он. О, как он мил и как сначала Преувеличенно учтив! Как, улыбаясь, прячет жало И как, скрестив Свои магические руки, Умеет — берегись, сосед! Но вдруг — безудержно и сразу! Еще за полсекунды чинный, Уж с пеной у рта взвел курок. Скорей на свежий и весенний Тверской бульвар! Нам так довольно о Бодлэре! Пусть ветер веет нам в лицо! Поют по-гоголевски двери, Скрипит крыльцо В больших широкополых шляпах Мы, кажется, еще милей И этот запах, этот запах От тополей. О, как вас перескажешь ныне — Четырнадцать — шестнадцать лет! Идем, наш рыцарь посредине, Наш свой — поэт. Мы по бокам, как два привеска, И видит каждая из нас: Излом щеки, сухой и резкий, Зеленый глаз. Крутое острие бородки, Как злое острие клинка, Точеный нос и очерк четкий Воротничка. Кто с нашим рыцарем бродячим Теперь бредет в луче златом?.. А там, в полях необозримых, Служа Небесному Царю, Чугунный правнук Ибрагимов Зажег зарю. Невинный и волшебный взор! Без думы о насущном хлебе Живущий — чем и как — Бог весть! Не знаю, есть ли Бог на небе! Сын голубейшей из отчизн! С тобою раздвигались стены В иную жизнь Где б ни сомкнулись наши веки — В безлюдии каких пустынь — Ты — наш, и мы — твои. Феодосия Але 1 Ах, несмотря на гаданья друзей, Будущее — неприглядно. В платьице — твой вероломный Тезей, Маленькая Ариадна. Маленькая тень На огромном горизонте! День, когда от жизни рядом Вся ты оторвешься взглядом И душой; День, когда с пером в руке Ты на ласку не ответишь, День, который ты отметишь В дневнике; День, когда, летя вперед Своенравно, без запрета, С ветром в комнату войдет — Больше ветра! Залу, спящую на вид, Но волшебную, как сцена, Юность Шумана смутит И Шопена. Целый день — настороже, А ночами — черный кофе, Лорда Байрона в душе Тонкий профиль, Метче гибкого хлыста Остроумье наготове, Гневно сдвинутые брови И уста, Жажда смерти на костре, На параде, на концерте, — Страстное желанье смерти На заре, Прелесть двух огромных глаз, Их угроза, их опасность; Недоступность, гордость, страстность. Будет всё, что было: Так же ново и старо, Так же мило!.. Будет — сердце, не воюй! И не возмущайтесь, нервы! Будет он — ему сейчас Года три или четыре Это будет в мире — В первый раз! Феодосия 2 Ты будешь невинной, тонкой, Прелестной и — всем чужой. Стремительной амазонкой, Пленительной госпожой. И косы твои, пожалуй, Ты будешь носить, как шлем, Ты будешь царицей бала — И всех молодых поэм. И многих пронзит, царица, Насмешливый твой клинок, И всё, что мне — только снится, Ты будешь иметь у ног. Всё будет тебе покорно, И все при тебе тихи. Ты будешь, как я — бесспорно — И лучше писать стихи Но будешь ли ты — кто знает? Да, я тебя уже волную Своей тоской. Моя несчастная природа В тебе до ужаса ясна: В твои без месяца два года — Ты так грустна! Все куклы мира, все лошадки Ты без раздумия отдашь — За листик из моей тетрадки И карандаш. Ты с няньками в какой-то ссоре — Все делать хочется самой! Не передашь тебя — как гордо Я о тебе ни повествуй! Ты знаешь, всё во мне смеется, Когда кому-нибудь опять Никак тебя не удается Поцеловать. Я — змей, похитивший царевну, — Дракон! Безмолвен рот его, углами вниз, Мучительно-великолепны брови. В его лице трагически слились Две древних крови. Он тонок первой тонкостью ветвей. Его глаза — прекрасно-бесполезны! В его лице я рыцарству верна, — Всем вам, кто жил и умирал без страху! Не рвусь ни к Солнцу, ни к Луне, ни к морю, Ни к кораблю. Не чувствую, как в этих стенах жарко, Как зелено в саду. Давно желанного и жданного подарка Не жду. Не радуют ни утро, ни трамвая Звенящий бег. Живу, не видя дня, позабывая Число и век. На, кажется, надрезанном канате Я — маленький плясун. Я — тень от чьей-то тени. Я — лунатик Двух темных лун. Руки, которые в залах дворца Вальсы Шопена играли По сторонам ледяного лица — Локоны, в виде спирали. Темный, прямой и взыскательный взгляд, Взгляд, к обороне готовый. Юные женщины так не глядят. Юная бабушка, кто Вы? Сколько возможностей Вы унесли, И невозможностей — сколько? День был невинен, и ветер был свеж, Темные звезды погасли. Неслись звенящие трамваи, И люди шли. Рассеянно, как бы без цели, Я тихим переулком шла. И — помнится — тихонько пели Колокола. Воображая Вашу позу, Я все решала по пути: Не надо или надо — розу Вам принести. И все приготовляла фразу, Увы, забытую потом! И вдруг — совсем нежданно! Многоэтажный, с видом скуки Считаю окна, вот подъезд. Невольным жестом ищут руки — На шее — крест. Считаю серые ступени, Меня ведущие к огню. Нет времени для размышлений. Я помню точно рокот грома, И две руки свои, как лед. Пусть с юностью уносят годы Все незабвенное с собой. Миг, длительный по крайней мере — Как час. Но вот шаги вдали. Скрип раскрывающейся двери — И Вы вошли. И было сразу обаянье. Вы не узнали, нежный лик, Какая здесь играла буря — Еще за миг. И волосы, пушистей меха, И — самое родное в Вас! Я помню — Вы уже забыли: Вы — там сидели, я — вот тут. Каких мне стоило усилий, Каких минут — Сидеть, пуская кольца дыма, И полный соблюдать покой Мне было прямо нестерпимо Сидеть такой! Вы эту помните беседу Про климат и про букву ять. Такому странному обеду Уж не бывать. В пол-оборота, в полумраке Смеюсь, сама не ожидав: Мне Вашу дачу указал — Ребенок. Невольно замедляя шаг — Идти смелей как бы не вправе, — Я шла, прислушиваясь, как Скрежещет гравий. Скрип проезжающей арбы, Бег паруса. Была такая тишина, Как только в полдень и в июле. Вы лежали на Плетеном стуле. Ах, не оценят — мир так груб! Вы у самых губ Держали розу. Не подымая головы И тем подчеркивая скуку — О, этот жест, которым Вы Мне дали руку! Великолепные глаза, Кто скажет — отчего! От солнца или от жары — Весь сад казался мне янтарен; Татарин продавал чадры, Ушел татарин Ваш рот, надменен и влекущ, Был сжат — и было все понятно, И солнце сквозь тяжелый плющ Бросало пятна. Безукоризненный костюм Был светел. В марте месяце родиться — Господи, внемли хвале! Ласточки ныряют в небе, В доме все пошло вверх дном: Детский лепет, птичий щебет За окном. Дни ноябрьские кратки, Долги ночи ноября. Сизокрылые касатки — За моря! Давит маленькую грудку Стужа северной земли. Это ласточки малютку Унесли. Жалобный недвижим венчик, Нежных век недвижен край. Над горестным его началом Помедлите на краткий срок, Чтоб он под этим первым снегом Не слишком дрог. Дыханием души и тела Согрейте ледяную кровь! Но, если в вас уже успела Остыть любовь К любовнику — любите братца, Ребенка с венчиком на лбу, — Ему ведь не к кому прижаться В своем гробу! Ах, он, кого вы так любили И за кого пошли бы в ад, Он в том, что он сейчас в могиле, — Не виноват! От шороха шагов и платья Дрожавший с головы до ног — Как он открыл бы вам объятья, Когда бы мог! Ведь он для каждой Был весь — безумие и пыл! Припомните, с какою жаждой Он вас любил! Припомните, как каждый взгляд вы Ловили у его очей, Припомните былые клятвы Во тьме ночей. Так и не будьте вероломны У бедного его креста, И каждая тихонько вспомни Его уста. И, прежде чем отдаться бегу Саней с цыганским бубенцом, Помедлите, к ночному снегу Припав лицом. Пусть нежно опушит вам щеки, Растает каплями у глаз Я, пишущая эти строки, Одна из вас — Не данной клятвы не нарушу. Послушайте, мертвый, послушайте, милый: Мой — так несомненно и так непреложно, Как эта рука. Опять с узелком подойду утром рано К больничным дверям. Вы просто уехали в жаркие страны, К великим морям. Смеюсь над загробною тьмой! Я смерти не верю! Я жду Вас с вокзала — Домой! Пусть листья осыпались, смыты и стерты На траурных лентах слова. И, если для целого мира Вы мёртвы, Я тоже мертва. Я вижу, я чувствую, — чую Вас всюду, — Что ленты от Ваших венков! Таких обещаний я знаю бесцельность, Я знаю тщету. Ну, как же я тебя оставлю? Ну, как же я тебя предам? И где возьму благоразумье: Германия — моя любовь! Ну, как же я тебя покину, Моя германская звезда, Когда любить наполовину Я не научена, — когда — От песенок твоих в восторге — Не слышу лейтенантских шпор, Когда мне свят святой Георгий Во Фрайбурге, на Schwabenthor? Нет ни волшебней, ни премудрей Тебя, благоуханный край, Где чешет золотые кудри Над вечным Рейном — Лорелей. Москва ПОДРУГА 7 1 Вы счастливы? И лучше — пусть! Всех героинь шекспировских трагедий Я вижу в Вас. Вас, юная трагическая леди, Никто не спас! Вы так устали повторять любовный Речитатив! Чугунный обод на руке бескровной — Красноречив! За то, что Вы язвительны и жгучи И лучше всех. За то, что мы, что наши жизни — разны Во тьме дорог. За Ваши вдохновенные соблазны И темный рок. За то, что Вам, мой демон круглолобый, Скажу: За то, что Вас — хоть разорвись над гробом! За эту дрожь, за то, что неужели Мне снится сон? За эту ироническую прелесть Что Вы — не он. Ум — отрезвленней, грудь свободней, Опять умиротворена. Должно быть, Устала попросту душа И как-то не хотелось трогать Мятежного карандаша. Так простояла я — в тумане, — Далекая добру и злу, Тихонько пальцем барабаня По чуть звенящему стеклу. Душой не лучше и не хуже, Чем первый встречный: Чем пролетающая птица И попросту бегущий пес. И даже нищая певица Меня не довела до слез. Забвенья милое искусство Душой усвоено уже. Какое-то большое чувство Сегодня таяло в душе. Особенно смущало Вас Идти так поздно в ночь и холод. Вы это сделали без зла, Невинно и непоправимо. Рот невинен и распущен, Как чудовищный цветок. Скоро месяц, юн и тонок, Сменит алую зарю, — Сколько я тебе гребенок И колечек подарю! Юный месяц между веток Никого не устерег. Сколько подарю браслеток, И цепочек, и серег! Как из-под тяжелой гривы Блещут яркие зрачки! Кто скажет имя, кто — лета, Кто край ее, кто — век? Извилина неярких губ Капризна и слаба, Но ослепителен уступ Бетховенского лба. До умилительности чист Истаявший овал, Рука, к которой шел бы хлыст И в серебре — опал. Рука, достойная смычка, Ушедшая в шелка, Неповторимая рука, Прекрасная рука. О, люби меня, о, люби меня! Вижу я — по губам извилиной, По надменности их усиленной, По тяжелым надбровным выступам: Это сердце берется — приступом! Платье — шелковым черным панцирем, Голос — с чуть хрипотцой цыганскою, Всё в тебе мне до боли нравится — Даже то, что ты не красавица! Не цветок — стебелек из стали ты, Злее злого, острее острого, Увезенный — с какого острова? Опахалом чудишь или тросточкой, В каждой жилке и в каждой косточке, В форме каждого злого пальчика — Нежность женщины, дерзость мальчика. Все усмешки стихом парируя, Открываю тебе и миру я Всё, что нам в тебе уготовано, Незнакомка с челом Бетховена! Сплю весь день, весь день смеюсь, — должно быть, Выздоравливаю от зимы. Я иду домой возможно тише. Ненаписанных стихов — не жаль! Стук колес и жареный миндаль Мне дороже всех четверостиший. Голова до прелести пуста, Оттого что сердце — слишком полно! Дни мои, как маленькие волны, На которые гляжу с моста. Чьи-то взгляды слишком уж нежны В нежном воздухе, едва нагретом Есть темные извилистые рты, С глубокими и влажными углами. Есть женщины — их волосы, как шлем, Их веер пахнет гибельно и тонко, Им тридцать лет. Вы — в дыме поезда Поля В вечерней жалобе Вечерние поля в росе, Над ними — вороны Вы тоже, И Вы тоже, и Вы. Разлюбите меня, все разлюбите! Стерегите не меня поутру. Чтоб могла я спокойно выйти — Постоять на ветру. Так в волосах моих — все масти Ведут войну. Я знаю весь любовный шепот — Ах, наизусть! Но облик мой — невинно-розов, — Что ни скажи! В ней, запускаемой, как мячик, — Ловимый вновь — Моих прабабушек — полячек Сказалась кровь. От скрипки — от автомобиля — Шелков — огня От пытки, что не все любили Одну меня! От боли, что не я — невеста У жениха От жеста и стиха — для жеста И для стиха. От нежного боа на шее И как могу Не лгать, раз голос мой нежнее — Когда я лгу Шаль из турецких стран Пала, как мантия. Вас передать одной Ломаной черной линией. Холод — в веселье, зной — В Вашем унынии. Вся Ваша жизнь — озноб, И завершится — чем она? Облачный темен лоб Юного демона. Каждого из земных Вам заиграть — безделица! И безоружный стих В сердце Вам целится. В утренний сонный час — Кажется, четверть пятого — Я полюбила Вас, Анна Ахматова. Ты в глаза мне взбрызнуло смех И мазурку взбрызнуло в жилы. Научив не хранить кольца, С кем бы жизнь меня ни венчала, Начинать наугад — с конца, И кончать — еще до начала. Быть, как стебель, и быть, как сталь, В жизни, где мы так мало можем, Шоколадом лечить печаль И смеяться в лицо прохожим. Но — что делаете со мной Вы, насмешка в глазах, и в голосе — Холодок родной! Я столько раз хотела жить И столько — умереть! Устав, как в детстве от лото, Я встану от игры, Счастливая не верить в то, Что есть еще миры. Мне нравится, что можно быть смешной — Распущенной — и не играть словами, И не краснеть удушливой волной, Слегка соприкоснувшись рукавами. Мне нравится еще, что Вы при мне Спокойно обнимаете другую, Не прочите мне в адовом огне Гореть за то, что я не Вас целую. Что имя нежное мое, мой нежный, не Упоминаете ни днем, ни ночью — всуе Что никогда в церковной тишине Не пропоют над нами: Спасибо Вам и сердцем и рукой За то, что Вы меня — не зная сами! Остёр, как мои лета, Мой шаг молодой и четкий, И вся моя правота — Вот в этой моей походке. И я ухожу навек И думаю: Весь воздух — такая лесть, Что я быстроту удвою. Нет ветра — но ветер есть Над этою головою! Летит за крыльцом крыльцо, Весь мир пролетает сбоку. Я знаю свое лицо — Сегодня оно жестоко. Как птицы полночный крик, Пронзителен бег летучий. Не потому ли мой нрав бродяч И волосы пахнут ветром? Не он ли, смуглый, крадет с арбы Рукой моей — абрикосы, Виновник страстной моей судьбы, Курчавый и горбоносый? Дивясь на пахаря за сохой, Вертел между губ — шиповник. Плохой товарищ он был — лихой И ласковый был любовник! Любитель трубки, луны и бус И всех молодых соседок Еще мне думается, что — трус Был мой желтоглазый предок. Что душу чёрту продав за грош, Он в полночь не шел кладбищем. Еще мне думается, что нож Носил он за голенищем, Что не однажды из-за угла Он прыгал — как кошка, гибкий И почему-то я поняла, Что он не играл на скрипке! И было все ему нипочем, Как снег прошлогодний — летом! Таким мой предок был скрипачом. Я стала — таким поэтом. О, возлюбленный, не выведывай, Для чего развожу засов. Юный месяц идет к полуночи: Час монахов — и зорких птиц, Заговорщиков час — и юношей, Час любовников и убийц. Здесь у каждого мысль двоякая, Здесь, ездок, торопи коня. Мы пройдем, кошельком не звякая И браслетами не звеня. Уж с домами дома расходятся, И на площади спор и пляс Здесь, у маленькой Богородицы, Вся Кордова в любви клялась. У фонтана присядем молча мы Здесь, на каменное крыльцо, Где впервые глазами волчьими Ты нацелился мне в лицо. Запах розы и запах локона, Шелест шелка вокруг колен О, возлюбленный, — видишь, вот она — Отравительница! Мгновенье тоски и вызова, Движенье — как длинный крик, И в волны тумана сизого Окунутый легкий лик. Всё длилось одно мгновение. И все записки, и все цветы, Которых хранить — невмочь Последняя рифма моя — и ты, Последняя моя ночь! Видно, пока надо мной не пропоют литию, Буду грешить — как грешу — как грешила: Господом данными мне чувствами — всеми пятью! Вы, чьи наущения — жгучи! Юноши, девы, деревья, созвездия, тучи, — Богу на Страшном суде вместе ответим, Земля! Все прежние правды — прочь! Не надо людям с людьми на Земле бороться! О чем — поэты, любовники, полководцы? Уж ветер стелется, уже земля в росе, Уж скоро звездная в небе застынет вьюга, И под землею скоро уснем мы все, Кто на земле не давали уснуть друг другу. Как эти солнца, — прощу ли себе сама? И оба стынут — не больно от их лучей! И то остынет первым, что горячей. Чуть встретишь — уж рвешься прочь. Я лоб уронила в руки И думаю, глядя в ночь: Никто, в наших письмах роясь, Не понял до глубины, Как мы вероломны, то есть — Как сами себе верны. Нам, над люлькой да над прялкою Не клонившимся в ночи, Уносимым лодкой валкою Под полою епанчи. В тонкие шелка китайские Разнаряженным с утра, Заводившим песни райские У разбойного костра, Нерадивым рукодельницам Шей не шей, а всё по швам! То едва прикрытым рубищем, То в созвездиях коса. По острогам да по гульбищам Прогулявшим небеса. Судьба меня целовала в губы, Учила первенствовать судьба. Устам платила я щедрой данью, Я розы сыпала на гроба Но на бегу меня тяжкой дланью Схватила за волосы Судьба! Цветаевой, печатается в нашем сборнике не полностью; при этом сохраняется первоначальная нумерация стихотворений.

Короткие стихи Цветаевой

This item has been shipped перевод

Проблемы статуса работников аппарата судов

Марина Цветаева - Четверостишия

Финал нба 2016 результаты

Реальные истории зрелых женщин

Дн 21 9щ технические характеристики

Рассказ про германию на немецком языке

Стихи Марины Цветаевой

Эдди мерфи в бреду

Избавиться от растяжек навсегда

Как перекрыть 8 ми метровую крышу гаража

Стихи Цветаевой

Кофеварка капельного типа какую выбрать

Гдев тюменибудут строить

Патрон для станков с чпу чертеж

Report Page