Ежевичное вино

Ежевичное вино

Джоанн Харрис

42

Все материалы, размещенные в боте и канале, получены из открытых источников сети Интернет, либо присланы пользователями  бота. 
Все права на тексты книг принадлежат их авторам и владельцам. Тексты книг предоставлены исключительно для ознакомления. Администрация бота не несет ответственности за материалы, расположенные здесь

Жозефина, должно быть, замолвила за него словечко. Люди стали дружелюбнее. Многие здоровались с Джеем при встрече, и Пуату из булочной, который прежде говорил с ним лишь как вежливый продавец, теперь спрашивал, как продвигается книга, и советовал, что купить.
— Pain aux noix
[94]
сегодня хорош, мсье Джей. Рекомендую с козьим сыром и оливками. Положите оливки и сыр на солнечный подоконник за час до еды, чтобы запахи раскрылись. — Он поцеловал кончики пальцев. — В Лондоне вы такого не найдете.

Пуату держал пекарню в Ланскне двадцать пять лет. Пальцы его страдали от ревматизма, но он утверждал, что работа с тестом сохраняет их гибкость. Джей пообещал ему пакетик с зерном, который поможет, — еще один фокус Джо. Странно, как легко все вспомнилось. После одобрения Пуату появились новые знакомства: бывший школьный учитель Гийом, наставник малышей Дарьей, Родольф, водитель микроавтобуса, каждый день возивший детей в школу и обратно домой, Ненетта, нянечка в соседнем доме престарелых, пчеловод Бриансон, державший ульи на другой стороне Марода, — словно отбой тревоги послужил им сигналом к проявлению любопытства. Теперь вопросы из них так и сыпались. Что Джей делал в Лондоне? Он был женат? Нет, но кто-то, конечно, был, э? Нет? Изумление. Теперь, когда подозрения утихли, деревенские стали ненасытно любопытны, обсуждая наиболее интимные темы с неизменным невинным интересом. О чем была его последняя книга? Сколько именно зарабатывает английский писатель? Он выступал по телевизору? А в Америке? Он видел Америку? Восхищенные вздохи. Почерпнутые сведения в охотку разносились по деревне за чашками кофе и бутылками blonde, нашептывались в лавках, передавались из уст в уста, всякий раз обрастая новыми подробностями.

Слухи были валютой Ланскне. Вопросы сыпались градом, безобидные в своей непосредственности. А обо мне? Обо мне вы напишете? А обо мне? А обо мне? Поначалу Джей колебался. Людям не всегда нравится, что за ними наблюдают, их черты одалживают, их манеры копируют. Некоторые требуют денег. Других оскорбляет портрет. Но тут все иначе. Внезапно у каждого нашлась интересная история. Вы можете вставить ее в книгу, предлагали они. Некоторые даже записывали — на клочках почтовой бумаги, оберточной бумаги, а как-то раз на обороте пакетика семян. Многие из этих людей, особенно старики, сами редко читали книги. Некоторые, например Нарсисс, вообще читали с трудом. И все-таки уважение к книгам было безмерным. Джо был таким же, его шахтерское прошлое с детства научило его, что чтение — пустая трата времени, он прятал свои «Нэшнл джиографик» под кроватью, но втайне наслаждался историями, которые читал ему Джей, кивал, слушая, не улыбался. И хотя Джей ни разу не застал его за чтением чего-либо серьезнее «Травника» Калпепера и изредка журналов, время от времени старик выдавал цитату или литературную аллюзию, которая несомненно указывала на обширные, пусть и тайные, познания. Джо любил поэзию так же, как любил цветы, стыдливо пряча истинные чувства за ширмой равнодушия. Но сад выдавал его. Анютины глазки выглядывали из уголков парников. Шиповник сплетался с турецкими бобами. Ланскне в этом походил на Джо. Сквозь его практичность бежала выпуклая жилка романтики. Джей обнаружил, что практически за

[95]

— человеком, кто равно вызывал смех и внушал благоговение. Юродивым Ланскне. На мгновение он стал непогрешим. Школьники больше не кричали «Rosbif!» ему вслед. Да, и подарки. Его завалили подарками. Банка меда в сотах от Бриансона вкупе с анекдотом о его младшей сестре и о том, как она однажды взялась приготовить кролика («Она битый час сидела на кухне, а потом выбросила тушку в дверь и завопила: „Заберите вашу чертову тварь! Сами ее ощипывайте!“») и запиской: «Можете вставить это в свою книгу». Пирог от Попотты, аккуратно уложенный в почтальонскую сумку вместе с письмами, на багажнике велосипеда. Неожиданный дар — семена картофеля от Нарсисса плюс прошамканные инструкции посадить их на солнечной стороне. Любая попытка заплатить обижала. Джей пытался возместить эти дары, покупая напитки в кафе «Марод», но обнаружил, что все равно заказывает меньше, чем остальные.

— Это нормально, — объяснила Жозефина, когда он об этом упомянул. — Здесь так принято. Чуть-чуть подождите, пока люди к вам привыкнут. Потом…
Она усмехнулась. Джей нес корзину подарков, которые люди оставили для него под стойкой Жозефины: пирожные, печенья, бутылки вина, наволочка от Денизы Пуату, мясо от Туанетты Арнольд. Жозефина посмотрела на корзину и улыбнулась еще шире.
— Я думаю, можно сказать, что вас приняли, а?

Одно исключение было в этом новом гостеприимстве. Мариза д'Апи оставалась холодна, как всегда. Три недели прошло с тех пор, как он в последний раз пытался с ней заговорить. Он видел ее, но только издали, два раза на тракторе и один раз пешком, все время за работой в поле. Ее дочери не видать. Джей говорил себе, что его разочарование нелепо. Судя по слухам, на Маризу едва ли влияет происходящее в деревне.

Он отослал Нику еще пятьдесят страниц новой книги. После этого писалось все медленнее. Отчасти из-за сада. Работы непочатый край, и теперь, когда лето не за горами, сорняки пустились в рост. Джо был прав. Надо разобраться с ними, пока возможно. В саду многoe стоит спасти, надо только привести все в порядок. Квадратный участок с травами, футов двадцать в длину, с остатками жидкой тимьяновой изгороди по периметру. По три грядки картофеля, репы, артишока, моркови и, судя по всему, сельдерея. Джей посадил бархатцы между грядками картофеля, чтобы отпугнуть жуков, и мелиссу вокруг моркови — от слизняков. Но надо обдумать зимние овощи и летние салаты. Он отправился в питомник Нарсисса за семенами и рассадой: брокколи на сентябрь, рокет-салат и фризе на июль и август. В парнике, сделанном из дверей Клермона, Джей уже посадил несколько карликовых растений — латук «Литтл джем» и миниатюрную морковь и пастернак — через месяц примерно поспеют. Джо был прав, земля здесь что надо. Плодородная красновато-коричневая почва, влажнее и рыхлее, чем за рекой. И камней меньше. Те немногие, что все же нашлись, Джей свалил в кучу — когда-нибудь она станет альпийской горкой. Он почти закончил возрождать розарий. Приколотые, как положено, к старой стене, розы начали расти и цвести; каскад полуоткрытых бутонов ниспадал по розоватому кирпичу и одуряюще пахнул. Тлей почти не осталось. Старый рецепт Джо — лаванда, мелисса и гвоздика, зашитые в красные фланелевые саше и привязанные к стеблям прямо над земл

От Джея не ожидали посещения мессы. En tout cas, tous les Anglais sont païens
[96]

. Последнее слово произносили с любовью. Совсем не так, как говорили о La Païenne за рекой. Даже старики на terrasse кафе относились к ней с подозрением. Возможно, потому, что она была одинокой женщиной. Когда Джей спросил прямо, его вежливо проигнорировали. Мирей долго смотрела на розы. Поднимала букет к лицу, вдыхала аромат. Изуродованные артритом руки, странно изящные по сравнению с рыхлым телом, нежно касались лепестков.

— Спасибо. — Она официально кивнула. — Мои милые розы. Поставлю их в воду. Заходите, угощу вас чаем.
В ее доме было чисто и просторно из-за побеленных стен и каменного пола, как принято в здешних краях, но его простота была обманчива. На стене висел обюссонский ковер, в углу гостиной стояли напольные часы, за которые Керри продала бы душу. Мирей заметила, куда он смотрит.

— Это часы моей бабушки, — сообщила она. — Они стояли у меня в детской, когда я была маленькой. Помню, я лежала, проснувшись, в постельке и слушала их звон. Каждый час, полчаса и четверть часа они играли разные мелодии. Тони их любил. — Она поджала губы и отвернулась, чтобы поставить розы в вазу. — Дочка Тони их бы полюбила.
Чай был слабый, как цветочная вода. Она налила его в свой лучший, должно быть, лиможский сервиз и положила серебряные щипчики для сахара и лимона.

— Наверняка полюбила бы. Если бы ее мать была чуть общительнее.
Мирей глянула на него. Саркастически.
— Общительнее? Э! Да она настоящий бирюк, мсье Джей. Всех ненавидит. И родных больше всего. — Она потягивала чай. — Я бы ей помогла, да она не позволяет. Я хотела поселить их обеих у себя. Дать внучке то, что ей больше всего нужно. Настоящий дом. Семью. Но она…
Она поставила чашку. Джей заметил, что Мирей никогда не называет Маризу по имени.

— Она настаивает, что будет жить там, пока срок аренды не выйдет. До следующего июля. Отказывается бывать в деревне. Отказывается говорить со мной или моим племянником, который предлагает ей помощь. А потом, э? Планирует купить землю у Пьера Эмиля. Зачем? Говорит, хочет быть независимой. Не хочет быть у нас в долгу. — Лицо Мирей — сжатый кулак. — У нас в долгу! Да она должна мне по гроб жизни. Я отдала ей дом. Я отдала ей своего сына! От него ничего не осталось, кроме девочки. И даже ее она сумела у нас отнять. Она одна умеет с ней говорить на этом своем языке жестов. Роза никогда не узнает об отце и о том, как он умер. Даже это она предусмотрела. Даже если бы я смогла… — Старуха резко замолчала. — Ерунда! — с усилием сказала она. — Рано или поздно она смирится. Должна смириться. Она не может держаться вечно. Не может, ведь я…

И снова умолкла, тихонько и резко щелкнув зубами.
— Не понимаю, почему она так враждебна, — наконец сказал Джей. — Деревенские так дружелюбны. Поглядите, как все добры со мной. Если б только она позволила, уверен, люди приняли бы ее. Конечно, одной жить тяжело. Ей было бы приятно знать, что о ней заботятся…

— Вы не понимаете, — презрительно процедила Мирей. — Она знает, какой прием ей окажут, если она посмеет сунуть нос в деревню. Вот почему она там не бывает. С тех пор как он привез ее из Парижа, ничего не изменилось. Она всегда не вписывалась. И даже не пыталась. Все знают, что она сделала, э! Я об этом позаботилась. — Ее черные глаза победно сузились. — Все знают, как она убила моего сына.


Report Page